КОТАБО – Лексикон ускользающих вещей (страница 2)

Сновидец проснулся с одним ощущением: между его левой и правой рукой было расстояние ровно в одну спичку. Не больше, не меньше. Он не знал, что это значит. Но в течение дня он трижды ловил себя на том, что пытается положить что-то в эту пустоту. Чашку. Телефон. Ладонь другого человека.

Ничего не помещалось. Потому что пустота была уже занята. Тем, что не имеет имени, но имеет вес.

Вес одной спички, которая ещё не зажжена. Или уже догорела до середины и ждёт, когда её задуют.

Легенда записана со слов того же человека. На вопрос «ты когда-нибудь любил?» он ответил: «Я не помню. Зато я помню сон, в котором меня никто не спрашивал о любви. И это был самый любящий сон в моей жизни». После этого он улыбнулся и ушёл. В ту сторону, где луна ещё не взошла, но уже знает, что ей придётся.

Легенда про сон, где одиночество измеряется количеством дверей, которые не скрипят

(снилось тому, кто проснулся и не сразу понял, что в комнате никого нет. А когда понял — не огорчился. И это самое странное)

1.

В эту ночь луна вообще не взошла. Не потому, что скрылась за тучами, а потому, что забыла, зачем подниматься. Сновидец лежал в полной темноте и слышал, как тишина имеет густоту. Она не была пустой. Она была наполненной — как комната, из которой только что вышли все, но оставили тепло на стульях.

Голос (тот же, но теперь без всякой окраски, просто шёпот на грани слышимости) сказал:

— Сегодня мы не будем измерять. Сегодня мы попробуем не измерить. Потому что одиночество — это единственная вещь, которая становится меньше, когда её не трогаешь.

2.

Сновидцу показали пустую комнату. Но пустую не значит — необитаемую. В углу стояло кресло, в котором кто-то сидел раньше, потому что на сиденье сохранилась вмятина. На стене висело зеркало. В зеркале никого не было, но отражение самой комнаты было чётче, чем комната. Словно зеркало жило своей жизнью и не нуждалось в оригиналах.

— Это одиночество первого рода, — сказал Голос. — Комната, которая привыкла к одному человеку и не требует других. Кресло помнит спину. Зеркало помнит лицо. Этого достаточно для счастья. Такое одиночество не плачет. Оно курит в форточку и не выбивает пепел.

3.

Потом ему показали океан. Не берег, не волны, а именно середину океана — там, где нет ни суши, ни дна, ни даже направления. На поверхности качалась лодка. В лодке сидел человек и смотрел на горизонт. Горизонт был круговым — куда ни глянь, везде линия, до которой никогда не доплыть.

Сновидец спросил:

— Это одиночество?

— Это одиночество второго рода, — ответил Голос. — Когда вокруг много пространства, но нет ни одного предмета, на который можно опереться взглядом. Такое одиночество называют «свободой», чтобы не плакать. Но человек в лодке не плачет. Он просто считает волны. Он знает, что если прекратит считать, то станет волной сам.

4.

В третьей сцене не было ни комнаты, ни океана. Был коридор. Бесконечный, с множеством дверей по обеим сторонам. Сновидец пошёл по коридору. Двери были разные: деревянные, стеклянные, железные, занавешенные тканью. Он толкал одну за другой. Все двери открывались легко, но за каждой была стена. Не комната, не пространство — просто кирпич в сантиметре от дверного косяка.

Он обернулся. Коридор за ним исчез. Исчез и начало, и конец. Остались только двери, и он между ними.

— Одиночество третьего рода, — сказал Голос. — Когда у тебя есть выбор, но все выборы приводят в одну и ту же стену. Это не больно. Это утомительно. Через какое-то время ты перестаёшь открывать двери. Ты просто идёшь по коридору и гладишь ручки. Они тёплые от твоих же прикосновений.

5.

Сновидец спросил (голос у него дрожал, но ему было не стыдно):

— А одиночество среди людей? Когда ты в комнате, битком набитой людьми, но тебя никто не видит? Это какой род?

Голос помолчал. Впервые за все сны он помолчал так долго, что сновидец успел сосчитать до ста трёх.

— Это не род, — наконец сказал Голос. — Это школа. Ты приходишь в эту комнату, чтобы научиться одному: твоё одиночество не станет меньше, если к нему прибавить чужие голоса. Оно станет только тяжелее. Как вода, в которую бросили камни. Воды не прибавилось, а колыхаться она начала.

6.

Потом сновидцу показали старика, который сидел на лавочке и кормил голубей. Голубей было много, они дрались за крошки, ворковали, хлопали крыльями. Старик смотрел на них и улыбался. Но когда последний голубь улетел, старик не встал, не пошёл домой. Он остался сидеть, сложив руки на коленях. И на его лице не было печали. Было спокойствие, какое бывает у воды, когда она останавливается и становится зеркалом для неба.

— Это высший род, — сказал Голос. — Одиночество, которое не ищет компании, не боится тишины и не требует звуков. Оно просто есть. Как дерево, которое растёт одно на поле. Оно не страдает, потому что не знает, что такое «другое дерево». Оно просто растёт. И тень у него своя, и листья свои, и корни — глубоко, до самой подземной реки.

7.

Перед пробуждением сновидец увидел себя. Он лежал на кровати, в той самой комнате, с того самого боку, с какого начал сон. Но теперь луна взошла. И при её свете он разглядел, что рядом с его подушкой лежит вторая подушка. Пустая. Не смятая. Но на ней — тонкий слой лунной пыли, как будто кто-то невидимый только что встал и ушёл.

Сновидец дотронулся до второй подушки. Она была тёплой.

Голос сказал последнее (и в голосе впервые послышалась улыбка, усталая, но настоящая):

— Ты думал, что ты один. А здесь просто кто-то другой спал на другой подушке и не мешал тебе. Он встал раньше. Он всегда встаёт раньше. Он — это ты. Тот, кто проснётся через секунду после того, как ты перестанешь читать этот сон. И он скажет: «Как хорошо, что я один. Потому что одному можно не просыпаться окончательно. Можно просто лежать и слушать, как тишина густеет до густоты мёда».

8.

Сновидец проснулся. В комнате никого не было. Но на второй подушке он нашёл одну вещь: маленькую вмятину, точно такую же, как у него на собственной подушке, но зеркально отражённую. Он положил ладонь на эту вмятину. Ладонь легла идеально.

Тогда он понял, что одиночество — это не отсутствие другого. Это присутствие себя в таком объёме, что для другого просто не остаётся места. Не потому, что тесно. А потому, что всё уже занято.

Занято тишиной, которая не скрипит.

Легенда записана со слов человека, который после этого сна перестал бояться одиночества. Он сказал: «Теперь я знаю, что моя вторая подушка всегда тёплая. Просто тот, кто на ней спал, не хочет меня будить. И я его за это очень люблю. Хотя никогда не видел».

Луна в ту ночь так и не взошла. Но это никого не расстроило.

Легенда про сон, где детство измеряется количеством шёпота, который не забыл, куда спрятался

(снилось тому, кто уже вырос, но иногда, засыпая, складывает руки так же, как в три года, и не замечает этого)

1.

В ту ночь луна была не на небе, а в луже. Сновидец стоял над лужей и смотрел вниз. Луна под ногами была больше, чем над головой. Он нагнулся, чтобы потрогать её, но палец разбил отражение на множество мелких лун, которые разбежались, как ртуть, и собрались снова через три удара сердца.

Голос (тот же, но теперь без возраста — он мог быть и дедушкой, и пятилетним ребёнком) сказал:

— Сегодня мы будем измерять не то, что было. Сегодня мы измерим то, что осталось от того, чего уже нет.

2.

Сновидцу показали комнату. В этой комнате всё было слишком большим: кровать — как поле, стол — как стадион, дверная ручка — на высоте вытянутой вверх руки, хотя рука была вытянута, но не доставала. В углу стоял плюшевый медведь, у которого отвалился глаз. Второго глаза не было вовсе, но медведь не жаловался.

— Это детство первого рода, — сказал Голос. — Время, когда всё больше тебя. Взрослые кажутся башнями, минуты длятся часами, а одна ссора на площадке помнится, как война. Из такой комнаты выходишь с замиранием: а вдруг за дверью всё ещё огромное? А там — нормальное. И это первая печаль.

3.

Потом ему показали карман. Не просто карман, а карман летней куртки, которую носили в семь лет. В кармане лежали: мёртвая муха в спичечном коробке, камушек с блестящей искрой, фантик от ириски (уже без ириски, но с запахом), и одна тайна, которую нельзя назвать, потому что у неё не было слов, только ощущение — тёплое и колючее одновременно.

Сновидец спросил:

— Это сокровища?

— Это единицы измерения, — ответил Голос. — В детстве всё измеряется не в сантиметрах и килограммах, а в количестве важных вещей, которые можно унести в одном кармане. Взрослый унесёт ключи, телефон и кошелёк. Ребёнок унесёт целый мир. Потому что его мир мельче, но плотнее. Как чёрная дыра.

4.

В третьем сне не было ничего. Совсем. Ни стен, ни пола, ни неба. Только свет — ровный, без направления, как молоко, пролитое на всё. В этом свете сновидец не мог найти себя, потому что не было ни верха, ни низа, ни отражения. Но он не боялся. Он чувствовал, что это самое безопасное место в его жизни.

— Это детство нулевого рода, — прошептал Голос (он впервые шептал, потому что громкий голос разбил бы эту хрупкость). — То, что было до того, как ты запомнил. До первого испуга. До первой лжи. До слова «моё». В этом свете ты был всем и ничем одновременно. И ты туда никогда не вернёшься. Но иногда — во сне или в болезни — этот свет подходит близко. Он не лечит. Он просто показывает: то, что было до боли, не исчезло. Оно превратилось в прозрачность.