Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 59)
Табета крепко обняла шкатулку:
– Да.
– Вот. – Офелия протянула ей салфетку. – Заверни осколок в нее и положи в мою корзину. Как я уже говорила, по-моему, лучше сделать так, будто он принадлежит мне.
– Почему?
Офелия подняла глаза к темному небу. Вновь пошел снег.
– У меня только одна рука, – сказала она, не глядя на Табету. – Попробуй-ка завязать шнурки одной рукой. Или сделать прическу. Порой приходится просить о помощи. Может, поэтому мне легче доверять другим.
«Может быть. А может, другим легче верить, если твой отец работает у королевы», – подумала Табета, но открыла шкатулку и завернула осколок в салфетку.
– Дай мне самой с ним поговорить, – сказала Офелия, когда Табета положила маленький сверток в корзину. – Артур Соамес не слишком милый человек, а в Рождество у него всегда особенно плохое настроение. По его словам, причина в том, что клиенты разбивают очень много сделанных им рождественских украшений, но, если хочешь знать мое мнение, Артуру Соамесу не нужно никаких причин для плохого настроения: просто он такой же противный, как сок можжевельника.
Офелия открыла дверь, и поднялся перезвон дюжины разноцветных стеклянных колокольчиков. Человек в лавке напомнил Табете пряничного человечка в ярости: редеющие волосы, круглые щеки, глазки-изюминки и так плотно сжатые губы, что спокойно сошли бы за тонкую полоску сахарной глазури. Когда Табета с Офелией зашли в лавку, он передвигал большие вазы на полке стеллажа.
– Офелия Фуентес! Снова ты! – встретил он ее. – Скажи матери, чтобы наконец уже научила тебя, что посетителям не разрешается бить стаканы о дурацкие головы друг друга.
Он окинул Табету таким неодобрительным взглядом, что ей нестерпимо захотелось увидеть, как одна из тщательно расставленных им ваз разлетается на мелкие осколки на его пряничной голове. Но одно ей приходилось признать: его лавка была полна чудесных вещей из стекла, каких она никогда в жизни не видела. Рождественская ель, занимавшая почти треть лавки, была плотно увешана стеклянными шарами всех цветов радуги. На вечнозеленых ветвях расправили крылья стеклянные ангелы, рядом висели стеклянные пакеты, перевязанные стеклянными лентами, крошечные стеклянные коробочки, стеклянные единороги, русалки и даже драконы. Табета не смогла удержаться от искушения и дотронулась до малюсенькой феи, но Артур Соамес тут же грубо схватил ее за руку и оттащил подальше от дерева.
– Всякому уличному отребью вход в мою лавку запрещен, Офелия, – сказал он. – Кто это? Очередной благотворительный проект твоей матери?
О да, Табете хотелось разбить о его голову не одну вазу!
– Он работает так же усердно, как вы, сеньор Соамес, – возразила Офелия, выкладывая на прилавок вещи из корзины.
– И поэтому от него так воняет дохлой рыбой и корабельной смазкой? – Поправив стеклянного дракона на ели, стеклодув встал за прилавок. – Сколько стаканов на этот раз?
– Десять. И шесть суповых мисок. И еще… вот это.
Офелия развернула осколок, и свет освещающих лавку газовых ламп заиграл в нем, как в кусочке льда.
Склонившись над осколком, Артур Соамес долго молчал.
– Быть не может! – наконец пробормотал он. – Обломок того…
– К сожалению, нет, – перебила его Офелия. – Это всего лишь осколок его копии. Они, как вы, наверное, помните, были в большой моде во времена маминой юности. Но этот бокал все же очень ценен для нее как воспоминание, потому что его подарил мой отец, а сейчас один из хобов его разбил. Пожалуйста, сеньор Соамес, восстановите его, пока она в Метрагрите.
О, она была очень талантливой лгуньей. Даже Табета ей почти поверила.
Артур Соамес достал из ящика увеличительное стекло. Оправленная в золото линза была больше кулака Табеты.
– Никогда не понимал, как такая разумная женщина, как твоя мать, может работать с хобами, – пробормотал он, наставляя лупу на осколок. – У них воробьиные мозги, и ведут они себя совсем как дети. Копия, говоришь… что ж, тогда это поразительно хорошая копия. Гравировка, без сомнения, дело рук большого мастера.
– Да, мама всегда очень гордилась этим бокалом. – Офелия говорила очень непринужденно, словно недоверчивое уточнение Артура Соамеса ее ни капли не волновало. Табета невольно почувствовала некоторое восхищение.
– Твоя мать – цветок, который завянет под нашими вечными дождями. Ну да у твоего отца есть кое-какой опыт в том, как сохранять жизнь тропическим растениям в нашем климате. Я слышал, что королева питает большую слабость к экзотическим растениям. – Стеклодув перевернул осколок, чтобы рассмотреть его с обратной стороны, и Табета увидела у него на пальцах волдыри от ожогов. Ничего удивительного, если учесть, что ему приходится работать с огнем.
– Однажды я сделал для твоей матери рождественское украшение в форме солнца, – пробормотал Артур Соамес. – У него было девяносто девять лучей, выдутых из светло-желтого стекла. Интересно, что с ним стало. Уверен, что эти дурацкие хобы разбили и его. – Он поднял голову. – А где другие осколки этой копии?
– Солнце по-прежнему висит у нас на елке, – ответила Офелия. – А что касается бокала: хобы выбросили все остальные осколки, чтобы скрыть свою оплошность. Большое счастье, что я хоть этот нашла у мамы под кроватью.
Ложь так легко слетала с ее губ, словно рождалась прямо на языке.
– У наших зим одно большое преимущество: они значительно сокращают количество хобов, – заметил Артур Соамес. – Уверен, что последняя эпидемия тифа вызвана именно ими. Они не моются и размножаются, как мыши. Меня прямо передергивает от мысли, что кто-то из них мог бы работать в моей мастерской.
– А кто же тогда помогает вам с огнем и печью? – Любопытство в Табете пересилило ее неприязнь к стеклодуву. – У вас только люди в помощниках?
Артур Соамес поднял на нее глаза с таким удивлением, словно заговорила рыба:
– Каждый уважающий себя стеклодув работает исключительно с огненными эльфами. Они гораздо быстрее плавят стекло и не обжигают о него руки.
Положив осколок в маленькую шкатулку, он поставил ее рядом с разбитыми мисками и стаканами Офелии.
– Сделать из осколка новый бокал – это сложный процесс, кроме того, нужно подгонять гравировку. Поэтому я бы сказал… – Наморщив лоб, он нацарапал на листе бумаги несколько цифр. – Шиллинг за бокал, три пенса за все остальное. И если ты рассчитываешь на скидку, то нет, я не делаю их и в Рождество.
Табета увидела, что Офелия тяжело вздохнула. Шиллинг. Чтобы его заработать, нужно продать не одну миску супа. Но когда Офелия ответила, голос ее вновь прозвучал невозмутимо:
– Хорошо. Можно я сейчас оплачу половину, а другую – на следующей неделе?
Нахмурившись, Артур Соамес бросил взгляд на осколок:
– Если никому не будешь рассказывать, что я предоставил тебе эти особые условия. Завтра все будет готово. Заказ доставит один из моих рассыльных, хотя уже сейчас так и слышу их жалобы на то, что заставляю работать в Рождество.
Он указал на короткую руку Офелии, когда она вешала на плечо корзину.
– Я сказал твоей матери, что могу сделать тебе прекрасную руку из стекла. И цену предложил хорошую.
Офелия одарила его улыбкой, такой же холодной, как кружащиеся за окном снежинки:
– Большое спасибо, сеньор Соамес, но я в первую же неделю разобью как минимум один палец. К тому же в этом городе девушек с одной рукой намного меньше, чем с двумя. С Рождеством!
Офелия закрыла за собой дверь лавки Артура Соамеса. У входа в лавку на другой стороне улицы хор пел рождественскую песню о мире во всем мире. Одежду поющих покрывали мерцающие стайки блуждающих огоньков. Их привлекали даже несколько капель меда. Табета знала об этом от Беззубого Гарри. Тот в праздники каждый вечер зарабатывал пением рождественских гимнов и утверждал, что это приносит ему доход, в два раза превышающий доход илового жаворонка. Но Гарри одарен ангельским голосом – хотя в остальном ничего ангельского в нем нет.
– Я такой родилась, – сказала Офелия. – Ведь и ты, возможно, родилась в мужской одежде? – Она так запросто обмотала шарф вокруг шеи, что Табета могла бы поклясться: руки у нее две. – Хочешь подождать бокал у нас в трактире или у тебя есть более теплое местечко, которое ты называешь своим домом?
Блуждающие огоньки расплылись перед глазами Табеты. Слезы. «Возьми себя в руки! – обругала она сама себя. – Немного рождественского настроения – и ты уже ревешь».
– Ну, вообще-то, там не особенно тепло, – глухо сказала она, – да и домом я бы это не назвала.
– Тогда пойдем со мной, – позвала Офелия.
Но, обернувшись, она увидела, что Табета по-прежнему стоит у лавки Соамеса.
– Я верну тебе деньги, – сказала Табета старшей девочке. – Каждый пенни. Не сразу, но верну.
– Не вернешь, если мы сегодня вечером насмерть замерзнем на таком морозе, – возразила Офелия. – Поторопись, а то я пожалею, что тебя пригласила.
Однако Табета даже не пошевелилась.
– Ты завзятая врунья.