Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 61)

– А, это ты, – сказал он. – Похоже, не стоит спрашивать, как ты прошел через запертую дверь. Достаточно на тебя взглянуть – и сразу ясно, что ты вор.

– Вор – вы, – возразила Табета. – Этот бокал мой. Я нашел осколок в реке.

– Да ну?! Кому это интересно? Думаешь, тебе хоть кто-то поверит? Или однорукой дочери женщины, которую за спиной все называют ведьмой? Вы обе меня обманули. Это настоящий бокал, приносящий свинец и золото. Я с самого начала это подозревал, а огненные эльфы подтвердили. Волшебные вещи притягивают их, а от этой якобы копии они совершенно голову потеряли.

Табета его почти не слушала. Или однорукой дочери женщины, которую за спиной все называют ведьмой? Она была такой счастливой. Такой до нелепости счастливой. Пока не вспомнила собственные слова. Все те слова, что она буквально плюнула в лицо Офелии, – яд, настоянный на годах одиночества.

Над готовым бокалом кружили два огненных эльфа. Гигантские глаза насекомых занимали пол-лица, а красные тельца отражались в сосуде танцующими языками пламени. Артур Соамес был большим мастером своего дела и преобразил выкопанный Табетой из речного ила осколок в такой совершенный бокал, что даже она не могла обнаружить в нем первоначальный кусочек. Выгравированные рисунки плавно переходили один в другой, а по краю тянулась тонкая золотая линия.

– Да, смотри-смотри! Ты все еще думаешь, что он твой? – Лицо Артура Соамеса блестело от пота и гордости. – Взгляни, что мои руки сделали из этого жалкого осколка. Мы с эльфами вернули бокалу его форму и красоту, – настоящую форму, которая соответствует его магии. В твоих руках он бы оставался просто бесполезным осколком былого великолепия, утраченного навсегда.

– И все-таки он мой, – повторила Табета, хотя гудение роящихся вокруг Соамеса эльфов превращалось в яростный хор. – Река подарила его мне, а не вам.

Стеклодув, высоко подняв свое произведение, разглядывал его со всех сторон:

– Ах да, река. Так ты наверняка веришь и в сказки о бессмертном эльфе, который сделал этот бокал и бросил его в Темзу, чтобы поделиться его волшебством с человеческим отребьем, вроде тебя?

Он прищелкнул пальцами, и огненные эльфы окружили Табету таким плотным кольцом, что она ощущала на коже исходящий от них жар. Она пыталась вспомнить холод на улице, чтобы смягчить боль. Но ощущала только огонь.

– Они убьют тебя, если прикажу, – сказал Артур Соамес. – Так что веди себя прилично. Можешь посмотреть, как я демонстрирую волшебство, которое творит бокал, дарующий свинец и золото, когда его пробуждает к жизни рука мастера.

Взяв наполненный водой стакан и отлив немного воды в бокал, он в несколько глотков осушил его и вытер носовым платком нитку губ.

– Вперед, Артур! – сказал он самому себе. – Пришло время подумать о чем-нибудь печальном. О чем-нибудь поистине душераздирающем. О глубочайшем несчастье. Может, о смерти твоего отца? Нет… Может, о кончине второй жены?

Он провел рукой по щекам.

– Ничего? Ну тогда… – Он нахмурился. И улыбнулся. – О да! Так будет намного лучше.

Его глазки-изюмины влажно заблестели.

– Эта вещь была самой изысканной из всего, что я когда-либо производил, а глупой бабенке потребовалось несколько дней, чтобы ее разбить.

Слезы потекли по его щекам, капая на стол.

Артур Соамес уставился на деревянную столешницу, словно ожидал, что там прорастут цветы, – и поразительно грубо выругался, когда на том месте, куда упали слезы, образовались крошечные кусочки свинца. Поспешно вытерев носовым платком глаза, он смотрел на оставшиеся на ткани серые полосы. Он разглядывал их довольно долго, а вокруг него роились огненные эльфы.

Все они позабыли о Табете, и она успела тихо сделать несколько шагов к двери, когда Соамес поднял голову:

– Иди сюда! – Он махнул рукой, подзывая ее к себе. – Или хочешь, чтобы я еще раз напустил на тебя эльфов?

Подойдя к столу, Табета во все глаза смотрела на лежащие на нем свинцовые слезы, похожие на речную гальку.

– Как видишь, магия у меня работает, – продолжал Артур Соамес. – Однако не так, как я надеялся. Должен признать: обычно, когда жизнь наносит мне удар, я слез не лью – как-никак я один из самых уважаемых жителей этого города. Ты же выглядишь достаточно жалкой, и слез у тебя наверняка в избытке. Уверен, что любая минута твоей жизни дает множество поводов их проливать. Так почему нам не посотрудничать? Ты выпьешь из бокала и прольешь пару слезинок, а результат мы поделим.

Табета наблюдала за тем, как он вновь наполняет бокал водой. Она не спрашивала, что будет, если она откажется. В прошлый раз огненные эльфы явно наслаждались полученным заданием нагнать на нее страху.

У воды был вкус огня. И серебра, если такой вкус вообще существует. Как только Табета собиралась поставить бокал на стол, эльфы издавали злобное гудение – пока она не выпила все до дна.

Ты же выглядишь достаточно жалкой, и слез у тебя наверняка в избытке. Последние дни матери были исполнены такой болью, страхом и отчаянием, что Табета выплакала море слез. Но в мастерской Соамеса ей подумалось не о смерти матери или гибели отца и не о том, как больно было в узких дымоходах, и не о голодных, одиноких ночах. Она могла думать лишь о том, что в гневе сказала Офелии. Это была совсем свежая боль. Она предала доверие того, кто мог бы стать ей другом.

Первыми пролились слезы жалости к самой себе. Табета бесконечно стыдилась это признавать, но слезы лились и от стыда, безнадежного одиночества и всей той горечи, которой жизнь одарила ее и отравила ей душу. Слезы градом лились по щекам, капая с лица на стол Соамеса. Они настолько затуманили ее взгляд, что поначалу она даже не заметила золота.

Покрыв стол, оно посыпалось на пол – бесконечное множество золота в форме слезинок. Печаль, превращенная в самый драгоценный в мире металл. Огненным эльфам, пытавшимся собирать слезинки, эта печаль затягивала горячие пальцы расплавленным золотом, а Артур Соамес захлопал в ладоши, как малыш, получивший на Рождество подарок, о котором мечтал.

– Ты только взгляни! – воскликнул он. – Могу предположить, что в своей ничтожной жизни ты, мальчишка, впервые принес пользу!

– Я не мальчишка, – возразила Табета, прислушиваясь к своему сердцу, не проявится ли там хоть какая-то радость. Но ничего подобного не ощущалось. Казалось, оно тоже превратилось в золото.

Артур Соамес тщательно отобрал три слезинки и вложил их в руку Табете:

– Вот. Думаю, это более чем великодушно. На это ты сможешь накупить себе целый чемодан новых лохмотьев и достаточно супа до конца своих жалких дней. А теперь исчезни. Пока эльфы тебя не убили. К сожалению, они это очень любят – по крайней мере, те, кого я знаю, – и я уже не смогу их удержать.

Тонкогубой улыбочкой он насмехался над ее страхом, ее бедностью и беспомощностью. Никогда прежде не испытывала Табета столь сильного желания причинить кому-то боль. Засунув три малюсенькие капли золота в карман, она посмотрела на бокал, стоящий на столе в окружении ее слез.

Рождественский подарок от реки, которая все эти годы своими подношениями не давала ей умереть…

И вдруг Табета ощутила эту реку в себе, будто та пришла, чтобы ее защитить. Она ощутила ее влажную текучую силу, прохладную от талого снега и далеких глубоких морей. Каждый сантиметр своего тела Табета наполняла ее мутной водой, пока та не охладила даже исходящий от эльфов жар. И тогда Табета схватила бокал, и швырнула его изо всех имеющихся у нее сил о каменный пол, и ногами в принесенных Офелией сапогах стала растаптывать осколки, пока они не превратились просто в стеклянную пыль.

Это потрясло даже огненных эльфов и подарило Табете те драгоценные секунды, которых ей хватило, чтобы выбежать за дверь. Они догнали ее уже на середине лестницы – с таким яростным гудением, что почти оглушили ее. Но река по-прежнему защищала ее. Табета слышала в себе ее влажный шелест, ощущала, как она остужает ее опаленную кожу и не подпускает к ней эльфов. Пробегая по лавке Соамеса, Табета расколотила еще больше стекла. Она разбивала все, что могла, но в конце концов красота уничтожаемых вещей заставила ее остановиться. Несколько эльфов выпорхнули за ней в ночь, но мороз убил их на месте, и они упали в снег, серые, как прогоревший уголь.

Табета долго неслась по улицам, пока наконец не отважилась остановиться и прислониться к стене. Руки у нее были сильно обожжены, как и убогая одежда, и она не сомневалась, что лицо выглядит не лучше.

Остудив ожоги снегом, она вошла в трактир Фуентесов. Сью, девочка, помогающая Офелии обслуживать посетителей, увидев ее, отпрянула в таком испуге, что наткнулась на один из столов, а кое-кто из посетителей уставился на Табету в панике, будто объявилась еще одна троллиха. Офелия Фуентес стояла за стойкой: губы фиолетовые, как фиалки, а в волосах почти столько же блуждающих огоньков, сколько украшают рождественскую елку королевы.

Табета прошла между столами, хромая, словно весь обратный путь проделала босиком. Сапоги были ей слишком велики, а подошвы – утыканы стеклом. Она поставила сапоги на стойку, а рядом положила три золотые слезки.

Офелия коснулась одной указательным пальцем. В честь праздника ногти у нее были покрыты золотым лаком.

– Значит, сработало.