Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 26)

Юноша поклонился Игроку, но в этом почтительном жесте было больше издевки. Он не боялся Игрока. Похоже, он ничего не боялся, что не всегда свидетельствует о наличии ума, хотя дураком посетитель вовсе не выглядел.

– У Тосиро, Вечно Юного, следующее сообщение для Игрока Ненасытного: «Мне известны домыслы, которые ты обо мне распространял. Будь уверен, я этого не прощу. То, что ты ищешь, Лиска оставила под моей защитой. Ты играешь свою последнюю игру».

Вот он и закончился – мир. Иллюзия новых начинаний, надежда на то, что все старые призраки мертвы.

– Интересно. – Хорошо хоть голос звучит спокойно. – Передай своему господину…

– У кицунэ нет господина, – перебил его человек-лис. – Я посланник Тосиро, потому что мне нравится его запах. Твой запах, ольховый эльф, мне не нравится.

Его лисья магия наполняла комнату, как ржавый лунный свет, по которому в другом мире он вовсе не скучал.

– Где он?

– Не там, где был, и не там, где ты будешь его искать.

Кицунэ преобразился так быстро, что Игрок понял его намерения, только когда острые лисьи зубы глубоко впились в его левую руку. После этого он выпрыгнул сквозь стекло теплицы, будто оно не более чем оцепеневший воздух, и исчез под растущими позади теплиц деревьями.

Игрок уставился на залитую кровью руку.

На ней осталось всего пять пальцев.

Кицунэ сделал его руку рукой смертного.

27

Эссенция любви

Башня Игрока была высокой, но крайнее возбуждение не давало Джекобу ощущать изнеможение, когда он вслед за големом поднимался по бесконечной винтовой лестнице. Кто он? Этого Джекоб уже не понимал. Или понимал теперь гораздо лучше? Никогда прежде ему так сильно не хотелось поговорить с Лисой, но Игрок позаботился о том, чтобы он потерял даже ее. Он высеребрил ему все воспоминания: все ссоры с матерью, все слезы, его злость – и все необъяснимые взгляды Уилла, которые тот бросал на него…

Он остается твоим братом, Джекоб, даже если у него другой отец. Конечно, но даже их общая мать уже не та, кем он ее считал.

Голем привел их под самую крышу. К двери из серебра. Дзета велел им ждать на несколько ступеней ниже, чтобы металл поймал только его отражение.

– Впусти Дзету!

Дверь с легким звоном распахнулась. Дзета взмахом руки пригласил их в темное помещение, такое же круглое, как каморка башни, где Джекоб впервые вышел из зеркала, только значительно больше. Пол выстилала плитка из серебра и золота, а высокие окна, по одному на каждую сторону света, были, как и в главном дворце, закрыты серебряными ставнями. Голем зажег два газовых фонаря рядом с дверью, но большая часть помещения оставалась заполненной тенями, и в них прорисовывались силуэты столов, сундуков и статуй. Диван и кресло попали сюда из мира Джекоба – стиль двадцать первого века среди вещей, никогда не видавших света электрической лампочки. Какой из миров Игрок ценит больше? Комната в башне оставляла это в тайне.

– Каждый предмет в этом помещении связан с каким-то ценным для моего серебряного господина воспоминанием. – Дзета зажег еще один фонарь.

Светильники и шкатулки из серебра, мраморные бюсты (Игрок питал явную страсть к скульптуре), пиджак из радужного бархата, усеянный рубинами гребень, два стеклянных кинжала… Жадность, с которой Бастард все это разглядывал, похоже, очень забавляла голема. Джекобу же, напротив, приходилось заставлять себя фокусировать внимание на богатствах Игрока. Мыслями он был далеко отсюда, в другой башне, в квартире другого мира. Уилл и мать… Даже в его собственных воспоминаниях они теперь смотрели на него как чужие.

Ищи, Джекоб. Здесь должно быть что-то, что расскажет об Игроке больше. Но в голову приходили только портрет матери и нарисованный взгляд Уилла.

Голем открыл серебряные ставни на одном из окон. Проникший в комнату свет был похож на свет заходящего солнца. Может, ольховые эльфы, подобно гоилам, испытывают отвращение к яркому свету? Он не знал о них даже этого, а вот Игрок знает его лучше, чем он сам. Черт. В нем шевельнулась давняя бессильная злость, та самая, что переполняла его, когда их оставил отец. Его отец. Не Уилла.

– А что из всего этого твой господин любит больше всего?

Дзета одарил его насмешливой улыбкой:

– Любит? Моему господину, охотник за сокровищами, известно все о вожделении, но не слишком много о любви. Он боится ее.

И все же его мать Игрок любил. Ее портрет говорил не только о вожделении. Вероятно, ольховый эльф любил и его брата. По крайней мере, это защитит Уилла от него. Может быть.

Любимой сказкой матери Джекоба была сказка о шести лебедях. Рядом с диваном из его мира стоял круглый стол из волшебного дерева. Столешницу покрывали инкрустации. Над малахитовым лесом в обсидиановое ночное небо взлетали шесть лебедей из лунного камня. В центре стола стояла шкатулка из серебра с чеканкой. Джекоб подошел и открыл ее. Она была полна хрустальных флакончиков в форме человеческого тела. Когда Джекоб дотронулся до одного из флакончиков, бесцветная жидкость за шлифованным стеклом согрела пальцы.

– Свое дело ты знаешь, охотник за сокровищами, – сказал голем.

Бастард бросил на него раздраженный взгляд:

– Что это за жидкость?

Дзета посмотрел на него так, будто сомневался, стоит ли об этом говорить.

– Это эссенция любви, – наконец ответил он. – Мой господин охотно исполняет тайные желания смертных, но расплачиваются они за это дорогой ценой.

Джекоб взял один пузырек, и они зазвенели, как колокольчики. Скажи ему, Джекоб, что больше ничего не хочешь знать. Но ему нужно было это знать. Для себя и для Лисы. Дзета верно истолковал его молчание.

– Если ребенок – плод большой любви, – продолжал он, – он весь состоит из любви. Поэтому мой господин в качестве вознаграждения и требует вашего первенца. Он не пожирает их, как деткоежки. Он превращает их в стеклянные флакончики.

Подойдя к Джекобу, голем взял у него из рук пузырек и положил его обратно в шкатулку.

– Эликсир, добытый таким образом, позволяет ему чувствовать любовь, избавляя от боли, которой та чаще всего сопровождается. «Дзета, я затерялся в пространстве вечного льда, – сказал он мне как-то, – и только любовь в состоянии обогреть мою грудь, где нет сердца». Он раз за разом находил смертных женщин, позволявших ему испытывать любовь. Но любовь смертных очень легко проходит, и, пока мой господин ищет следующую женщину, пустоту в своей бессмертной груди он согревает микстурой из этих бутылочек. После отношений с вашей матерью она нужна ему все чаще.

Джекоб не мог оторвать взгляд от шкатулки. Как рассказать о ней Лисе? Нет. Она никогда об этом не узнает. Ему хотелось разбить эти флакончики, но это было бы все равно что окончательно убить детей, чья любовь в них содержится. Что, если есть какое-то волшебство, способное их вернуть?

Голем, похоже, знал, о чем он размышляет.

– Каменный человек уже много чего прихватил, – шепнул он ему на ухо. – Ты, кажется, тоже нашел себе что-то по вкусу?

Бастард был занят тем, что рылся в ящиках комода. И все же, прежде чем вытащить из потайного кожаного кармана под пряжкой ремня перо, Джекоб повернулся к нему спиной. Перо человека-лебедя. Его нашла и подарила ему Лиса. Все, чего им ни коснешься, исчезало и вновь появлялось лишь там, куда указывали пером.

Джекоб коснулся пером шкатулки, и Дзета его не остановил. Что он скажет Игроку, когда тот обнаружит, что шкатулка исчезла? Джекоб его об этом не спросил.

– Ты тоже задолжал моему господину, охотник за сокровищами, я прав? – Дзета погладил взлетающих на столе лебедей. – Не обманывайся на его счет. Твоего ребенка он хочет не для того, чтобы согреть свою бессердечную грудь. Одно из зеркал давно уже предостерегало его от твоей дочери. Он попытается убить ее до того, как она увидит свет эт…

Голем схватил Джекоба за руку. Кто-то поднимался по лестнице неровным, но решительным шагом.

Дзета нетерпеливо замахал рукой, указывая на массивный шкаф. Он впихнул их между висевшей там одеждой из мира Джекоба: рубашками и костюмами, сшитыми на память о мире, приютившем Игрока на восемьсот лет.

– Вы, должно быть, заблудились, зеркальщик, – услышали они сквозь закрытые дверцы голос Дзеты. – Этот дворец – настоящий лабиринт. Стоит пойти не по той лестнице – и ты уже ошибся башней.

Раздавшийся в ответ голос Джекоб знал слишком хорошо.

– Дзета. Остроумен, как всегда. Однако я никогда не ценил это качество в големах. – Пройдя такое множество ступеней, мучитель Джекоба тяжело дышал. Так же тяжело он дышал и когда изображал пыточных дел мастера. Причинять боль возбуждало его. – У нас с Игроком было много неприятных споров об интеллекте создаваемых нами существ. Порой мне хочется, чтобы он довольствовался тем, что зачинает детей со смертными женщинами.

– Без вашего искусства, маэстро Фаббро, нас бы всех не было. – Подобострастие в голосе Дзеты звучало фальшиво. – В глину, серебро, стекло… даже в его зеркала вдыхаете жизнь именно вы. С небольшой помощью моего господина. Боюсь, он нечасто проявляет благодарность.

От Фаббро явно не укрылась издевка в его словах.

– Он соблазнил меня помогать ему. Он всегда строил бизнес на желаниях, которые есть у всех нас, – чем сокровеннее и темнее, тем лучше. Он обещает их исполнить, а взамен требует то, что удовлетворяет его вожделения. Обещания свои, нужно признать, он выполняет.