Кормак Маккарти – Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе (страница 9)

У реки. Это я вам говорю. В тюрьму вас посадят, всех до одного.

Кто это, интересно?

Армия Соединенных Штатов. Генерал Уорт[32].

Черта с два у них это получится.

Молю Бога, чтобы получилось.

Капрал смотрит на приятелей. Потом наклоняется к меннониту. Это еще что значит, старик?

Коли перейдете реку с оружием вместе с этими флибустьерами[33], назад вам дороги не будет.

Никто назад и не собирается. Мы идем в Сонору.

Тебе-то какое дело, старик?

Меннонит всматривается в обволакивающую тьму перед ними, отраженную в зеркале над стойкой бара. Потом поворачивается к ним. Глаза у него влажные, и говорит он неторопливо. Гнев Господень дремлет. Он был сокрыт миллионы лет до того, как стал человек, и только человек имеет власть пробудить его. Ад не полон и наполовину. Услышьте меня. Вы в чужую землю несете войну безумца. И разбудите вы не только собак.

Но они накидываются на старика с ругательствами и проклятиями, пока он, бормоча, не отодвигается к другому краю стойки. Да и разве могло выйти иначе?

Ну и чем заканчиваются такие дела? Неразберихой, руганью и кровью. Они пили дальше, по улицам гулял ветер, звезды, что были над головой, теперь висели низко на западе, молодые люди не понравились другим, были сказаны слова, после которых уже ничего не поправишь, и на рассвете малец и второй капрал стояли на коленях над Эрлом, парнем из Миссури, и звали его по имени, только он не откликался. Он лежал на боку в пыли двора. Посетители бара разошлись, проститутки тоже. Внутри какой-то старик подметал пол. Парень из Миссури лежал с проломленным черепом в луже крови, и никто не знал, чьих это рук дело. К ним подошел еще кто-то, и во дворе их стало трое. Это был меннонит. Дул теплый ветерок, и восток стал сереть. Куры, угнездившиеся в виноградной лозе, завозились и закудахтали.

Нет в таверне той радости, что чувствуешь по дороге туда, проговорил меннонит. Он держал шляпу в руках, потом нахлобучил ее на голову, повернулся и вышел из ворот. 50

IV

В поход с флибустьерами – На чужой земле – Отстрел антилоп – Преследуемые холерой – Волки – Ремонт фургонов – Пустыня – Ночные грозы – Призрачный табун – Моление о дожде – Дом в пустыне – Старик – Новая страна – Брошенная деревня – Погонщики на равнине – Нападение команчей

Пять дней спустя малец на лошади убитого пересек площадь вместе с всадниками и повозками и выехал из городка на дорогу в долине. Они миновали Кастровилль, где койоты раскопали мертвецов и раскидали кости, перебрались через речку Фрио, переправились через Нуэсес, сошли с дороги на Президио и повернули на север, выслав вперед и назад караулы. Ночью по неглубокому песчаному броду пересекли Дель-Норте и оказались в глухих пустынных дебрях.

К рассвету отряд растянулся по равнине длинной цепью, сухие деревянные повозки жалобно скрипели, лошади фыркали. Глухой топот копыт, лязг амуниции и непрестанное позвякивание сбруи. Вокруг расстилалась голая земля, и лишь иногда то тут, то там попадались заросли цеанотуса, опунции и клочки спутанной травы, а к югу виднелись низкие горы, тоже голые. На западе простирался горизонт, плоский и четкий, как спиртовой уровень.

В первые дни животных не попадалось, а из птиц – только грифы. Вдали они видели стада овец или коз, передвигавшихся по линии горизонта в шлейфе пыли, а ели мясо диких ослов, подстреленных на равнине. У сержанта в ножнах была тяжелая вессоновская винтовка, стрелявшая конусовидными пулями, для которой использовалось «фальшивое дуло»[34] и бумажные пыжи. Из нее он стрелял по встречавшимся порой в пустыне мелким диким свиньям. Потом, когда стали попадаться стада антилоп, сержант останавливался в закатных сумерках и, ввинтив двуногу в выступ с нарезкой на нижней части ствола, снимал пасущихся животных с расстояния в полумилю. Расстояние он прикидывал на глаз, делал поправку на ветер и выставлял прицел на верньере, как на микрометре. Второй капрал обычно лежал рядом с биноклем и при промахе советовал брать выше или ниже. В повозке ждали, пока сержант подстрелит трех-четырех, потом она с грохотом мчалась по остывающей земле, а те, кому предстояло свежевать дичь, толкали друг друга и довольно ухмылялись. Винтовку эту сержант никогда не убирал, разве что протирал и смазывал ствол.

Все были хорошо вооружены, у каждого винтовка, у многих пятизарядные револьверы Кольта небольшого калибра. У капитана два драгунских пистолета в кобурах были налажены через луку седла так, что располагались у колен. Эти американские армейские пистолеты, изготовленные по патенту Кольта, с чехлами, мульдой и пороховницей в придачу он купил у одного дезертира на платной конюшне в Соледаде, заплатив за них восемьдесят долларов золотом.

Винтовка мальца была обрезана и расточена и поэтому весила немного; ее мульда была такая маленькая, что пули приходилось пыжить замшей. Он уже несколько раз стрелял из нее, но пули в основном разлетались куда попало. Чехла не было, и винтовка покачивалась перед ним на высокой седельной луке. Прежний владелец тоже все время возил ее таким образом, и цевье внизу порядком износилось.

Когда вернулась с мясом повозка заготовщиков, уже начинало темнеть. Выгрузив со дна повозки дрова – колючие ветки мескитника и пни, выкорчеванные лошадиной тягой, – они, хохоча, принялись кромсать выпотрошенных антилоп на куски ножами «боуи» и топориками, размахивая ими среди кровавого зловонного месива в свете фонарей, которые держали остальные. Когда совсем стемнело, у костров стояли почерневшие ребра, от которых валил пар, шла схватка за место у углей, куда все ломились с кусками мяса, нанизанными на обструганные палочки, слышались бряканье фляг и беспрестанные подначки. И был сон той ночью на холодных равнинах чужой страны: сорок шесть человек, закутавшихся в одеяла, те же звезды над головой, и волки вроде бы так же завывают в прерии, но все вокруг – какое-то другое, необычное.

Каждый день они собирались и выступали затемно, до рассвета, огня не разводили и ели холодное мясо с галетами. Взошло солнце и осветило их уже вымотавшуюся за шесть дней пути колонну. В их одежде было мало общего, а в шляпах – и того меньше. Маленькие пестрые мустанги шли неровно и яростно, а над дном фургона с запасами дичи вечно роились злобные полчища мух. Пыль, что поднимал отряд, быстро рассеивалась и исчезала в громадности этих безграничных просторов, и видна была лишь пыль, поднимаемая жалким маркитантом, который следовал за ними незаметными переходами; его тощая лошадь и небогатая повозка не оставляли следов на этой земле, как и на любой другой. У тысяч костров в стальной голубизне сумерек развернет свою лавку этот торгаш с жуликоватой ухмылкой, готовый идти за солдатами во время любой кампании и выискивать людей в каждой дыре, в таких именно выбеленных солнцем местах, где они пытаются укрыться от Бога. В тот день заболели двое, один умер еще до темноты. Наутро его место был готов занять еще один. Обоих положили в фургоне с припасами между мешками с бобами, рисом и кофе, завесив одеялами от солнца; так они и ехали под грохот и скрип колес. От безумной тряски мясо чуть не сходило у них с костей, и они кричали, умоляя их бросить, а потом умерли. В темноте раннего утра им вырыли могилы лопатками антилоп, завалили сверху камнями, и отряд двинулся дальше.

От солнца на востоке потянулись слабые полоски света, потом небо окрасилось кровавым колером, который сочился, разливаясь неожиданными вспышками все дальше по земной тверди, и вот на краю творения, там, где сливались воедино небо и земля, из ниоткуда головкой огромного красного фаллоса показалась верхушка солнца, и оно поднималось все выше, пока не вышло из-за невидимого края и не припало к земле за их спинами, подрагивающее и зловещее. Словно прочерченные карандашом, по песку протянулись тени мельчайших камешков, а удлиненные фигуры людей и лошадей стелились впереди прядями ночи, из которой они только что выехали, словно щупальца, не желающие отпускать их, пока снова не опустится мрак. Опущенные головы, скрытые под шляпами лица – они ехали, точно сонное войско на марше. До полудня умер еще один, его вытащили из фургона, где он замарал мешки, среди которых лежал, похоронили и снова отправились в путь.

Теперь за ними увязались волки, большие белесые lobos[35] с желтыми глазами, они рысили у самых ног и наблюдали за людьми во время полуденного привала, сидя неподалеку в мерцании зноя. Потом снова приходили в движение. Прыгали, крались, рысили, опустив длинные носы к земле. Вечером их глаза ерзали и поблескивали на границе света от костров, а утром всадники, выезжавшие в предрассветной прохладе, слышали позади рычание и клацание зубов: это волки обшаривали лагерь в поисках мясных отбросов.

Фургоны иссохли так, что качались из стороны в сторону, как собаки, и стирались от песка. Колеса давали усадку, спицы шатались в ступицах и гремели, словно шпиндели ткацкого станка; по вечерам в пазы загоняли фальшспицы и привязывали полосками сырой кожи, забивали клинья между железным ободом и треснувшим на солнце косяком. Вихляя, они катились дальше, и следы этих негодных усилий на песке походили на след гремучей змеи. Штыри ступиц разбалтывались и вываливались по дороге. Колеса начинали ломаться.