Кормак Маккарти – Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе (страница 10)

Через десять дней, потеряв четырех человек, они въехали на равнину из чистой пемзы: ни кустика, ни травинки, куда ни глянь. Капитан объявил привал и вызвал к себе мексиканца, который был у них проводником. Они поговорили, мексиканец размахивал руками, оживленно жестикулировал и капитан, и через некоторое время все снова двинулись в путь.

Сдается мне, это прямая дорога в преисподнюю, сказал кто-то из солдат.

Чем он, интересно, лошадей кормить собирается?

Наверное, думает, что они пооботрутся на этом песочке, как цыплята, а когда поспеют, их можно будет съесть с лущеной кукурузой.

Через два дня стали попадаться кости и брошенная сбруя. Их глазам предстали наполовину ушедшие в землю скелеты мулов, чьи отполированные добела кости будто светились даже в ослепительных лучах жгучего солнца, видели они и вьючные корзины, седла, человеческие кости, видели и целого мула – высохшую и почерневшую тушу, твердую, как сталь. И ехали дальше. Белое полуденное солнце следовало за ними по пустыне, как за армией призраков, – запорошенные белой пылью, они походили на очертания полустертых резных фигур на доске. Волки бегали вокруг тенями еще бледнее, собирались в стаи, легко скользя по земле, и принюхивались, поднимая вверх тощие морды. После захода солнца лошадей кормили с рук из мешков с зерном и поили из ведер. Больше никто не болел. Оставшиеся в живых молча лежали в этой исщербленной пустоте и смотрели, как падают, рассекая мрак небес, раскаленные добела звезды. Или спали, и их чужие здесь сердца бились на песке, как изможденные странники на поверхности планеты Анарета[36], в тисках кружащей в ночи неизвестности. Они двигались дальше, и от пемзы железо на колесах повозок заблестело, как хромированное. Горная цепь голубела к югу, упиралась в свою бледную копию на песке, точно отражалась в озере, а волки куда-то сгинули.

Теперь они ехали по ночам – безмолвные переходы, слышалось лишь тарахтенье повозок и тяжелый хрип лошадей. Чудной отряд старцев в лунном свете, усы и брови густым слоем покрывала белая пыль. Они продвигались все дальше, а звезды толпились и изгибались дугой на небесной тверди и гасли за черными, как тушь, горами. Они стали хорошо разбираться в ночных небесах. Глаза западного человека лучше различают геометрические фигуры, нежели названия, данные древними. Привязанные к Полярной звезде, они огибали ковш Большой Медведицы, а на юго-западе огромным голубым воздушным змеем появлялся Орион. В лунном свете простирался синий песок, обитые железом колеса фургонов мерцающими обручами катились среди теней всадников, и обручи эти рыскали туда-сюда, точно подраненные, смутно напоминая навигационные приборы, этакие изящные астролябии, а отполированные до блеска копыта лошадей опускались одно за другим на поверхность пустыни, подмигивая оттуда мириадами глаз. Они видели грозы, грохотавшие так далеко, что не слышно: лишь беззвучно вспыхивала зарница, подрагивал тонкий черный хребет горной цепи, и его снова поглощал мрак. Они видели, как промчался по равнине табун диких лошадей, втаптывая в ночь свои тени и оставляя за собой еле заметную в свете луны туманную пыль.

Всю ночь дул ветер, и от мелкой пыли все скрипели зубами. Песок был везде, когда ели, он хрустел на зубах. Желтое, как моча, утреннее солнце затуманенным взором смотрело через завесы пыли на тусклый мир, лишенный всяких признаков. Животные выбивались из сил. Отряд остановился на привал без дров и воды, и несчастные мустанги сбились в кучу, скуля по-собачьи.

В ту ночь их путь пролегал по наэлектризованной и дикой местности, где по металлу конской сбруи пробегали тусклые голубоватые огни причудливой формы, колеса фургонов катились в огненных кольцах, а в лошадиные уши и бороды людей забирались пятнышки бледно-голубого света. Всю ночь за темно-синими грозовыми облаками на западе подрагивали неизвестно откуда взявшиеся полотнища молний, отчего голубовато-призрачный свет пустыни вдали и горы на внезапно обозначившемся горизонте казались суровыми, черными и зловещими, словно где-то там лежал край иного миропорядка, край, где земля сложена не из камня, а из страха. С юго-запада накатили громовые раскаты, и молния осветила пустыню вокруг, огромные безжизненные голубые просторы, вырванные из абсолютного мрака ночи и наполненные звоном пространства, будто из небытия вызвано царство демонов или край оборотней, от которого с наступлением дня не останется ни следа, ни дымка, ни развалин, как и от всякого беспокойного сна.

Они остановились в темноте, чтобы дать отдых лошадям, и кое-кто, боясь привлечь молнию, сложил оружие в фургоны, а один, по имени Хейуорд, стал молиться о дожде.

Боже всемогущий, взывал он, если это не очень супротив предначертанного в предвечном промысле Твоем, не пошлешь ли нам сюда чуток дождя?

Давай-давай, молись, зашумели вокруг, и он, встав на колени, загудел, пытаясь перекричать громовые раскаты и ветер: Господи, иссохли мы тут все, как вяленое мясо. Хоть несколько капель для старых приятелей, которых занесло сюда, в прерию, так далеко от дома.

Аминь, сказали они и, поймав лошадей, снова тронулись в путь. Через час ветер принес прохладу, и среди этой дикой пустыни на них посыпались дождевые капли размером с картечь. В воздухе запахло мокрыми камнями, ароматно пахнуло мокрыми лошадьми и мокрой кожей. Отряд двигался дальше.

Весь день они ехали под знойным солнцем с пустыми бочонками для воды, на измученных лошадях, а вечером, миновав проход между невысокими каменистыми холмами, эти избранные – потрепанные и белые от пыли, словно потерявшие рассудок и разъезжающие верхом вооруженные мельники, – покинули пределы пустыни и спустились к одиноко стоявшему хакалу, грубой хижине из глины и прутьев с чем-то вроде конюшни и загонов для скота.

Земля вокруг хакала была разгорожена частоколом из костей, и во всем пейзаже царила смерть. Ничто живое не двигалось за этими странными изгородями, очищенными песком и ветром, выбеленными солнцем и, словно старый фарфор, испещренными сухими коричневыми трещинами. Под бряканье сбруи волнистые тени всадников скользили мимо глинобитного фасада хакала по иссохшей бурой земле. Лошади подрагивали, чуя воду. Капитан поднял руку, послышалась команда сержанта, двое всадников спешились и, взяв винтовки, направились к хижине. Они откинули дверь из сыромятных шкур и вошли. Через несколько минут появились снова.

Здесь кто-то есть. Угли еще горячие.

Капитан настороженно всматривался в даль. Терпеливо, как человек, привыкший иметь дело с людьми некомпетентными, он спешился и зашел в хакал. Выйдя, он снова огляделся. Лошади нетерпеливо переминались и били копытами, позвякивая сбруей, а всадники осаживали их и честили почем зря.

Сержант.

Да, сэр.

Эти люди, верно, недалеко. Постарайся их найти. И посмотри, нет ли здесь фуража для лошадей.

Фуража?

Фуража.

Положив руку на заднюю луку седла, сержант огляделся, покачал головой и слез с коня.

Пройдя через хакал, они оказались на огороженном заднем дворе и направились к конюшне. Никаких лошадей. А что до корма – ничего, кроме стойла, наполовину забросанного сухим сотолом[37]. Они прошли к баку среди камней на задах хакала. Вода тоненькой струйкой переливалась через край. Песок возле бака был покрыт следами копыт и сухим навозом, и какие-то пташки беззаботно прыгали по кромке ручейка.

Сержант присел на корточки, потом встал и сплюнул. Так, произнес он. Вроде отсюда все миль на двадцать просматривается, куда ни глянь?

Рекруты озирались в окружавшей их пустоте.

Вряд ли эти люди могли уйти далеко.

Они напились и зашагали назад к хакалу, ведя лошадей по узкой тропинке.

Капитан стоял, засунув большие пальцы за пояс.

Не понимаю, куда они могли деться, сказал сержант.

А что под навесом?

Какой-то старый высохший корм.

Капитан нахмурился.

Должно быть, они держат козу или кабана. Какая-нибудь живность у них должна быть. Куры, например.

Через несколько минут двое приволокли из-под навеса старика. Весь в пыли и мякине, тот рукой прикрывал глаза и стонал. Он упал ничком у ног капитана на кипу, напоминавшую слежавшийся хлопок, и закрыл уши ладонями, а глаза – локтями, словно его понуждали взирать на что-то ужасное. Капитан в омерзении отвернулся. Сержант ткнул старика носком сапога. Что это с ним?

Он же весь обдулся, сержант. Он весь обдулся. Капитан брезгливо махнул в сторону старика перчатками.

Да, сэр.

Ну так убери его отсюда, к черту.

Хотите, чтобы Канделарио с ним поговорил?

Это же идиот какой-то. Уберите его от меня.

Старика уволокли. Он что-то лепетал, но его никто не слушал, а наутро его уже не было.

Лагерь разбили у бака, кузнец занялся мулами и мустангами, потерявшими подковы, а остальные при свете костра до поздней ночи чинили фургоны. На малиновой заре они тронулись туда, где бритвенным острием смыкались небо и земля. Темные маленькие архипелаги облаков, огромный мир песка и невысокий кустарник сдвигались там вверх, в безбрежную пустоту, где эти голубые островки начинали дрожать, земля утрачивала твердость, угрожающе кренилась и через оттенки розового и темноту за границей зари устремлялась к самым крайним пределам пространства.

По пути им встречались вздымающиеся рваными зубцами пестрые каменные стены, возвышающиеся в разломах трапповые выступы, изогнутые складки антиклиналей, глыбы, похожие на обрубки стволов огромных каменных деревьев, камни, расколотые так, словно в них во время давней грозы ударила молния и выход породы разлетелся в облаках пара. Позади остались цепи бурых даек[38], которые, словно развалины древних стен, спускались на равнину с узких вершин кряжей вездесущими предвестниками деяний рук человеческих, возникшими еще в те времена, когда не было человека и ничего живого не было.