Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 62)

«Я подписана на всех родителей своих учеников. Мне это кажется справедливым ответом на IP-камеры. Вы, ребята, следите за МНОЙ целый день».

Вик прочел мое сообщение, но не ответил, и из-за этого у меня в голове засела мысль, что не надо было этого писать. Что, если он покажет его Аптону? Это будет выглядеть так, будто я критикую политику «Бульвара», которую я так пламенно поддерживала на «Больших Дебатах по Тестированию Без Телефонов».

Меньше чем через двадцать минут Виктор написал в «Бахрам»:

«Я знаю, что у вас возникли проблемы с восстановлением электронной почты, но я плачу вам большие деньги. Я хочу увидеть сообщения своей жены. После этого не должно остаться вопросов по поводу личности того, кто ее обманул и убил».

Он имел в виду письма, которые я посылала Мелани насчет пристройки.

Я слишком живо представила себя на скамье подсудимых. Если у обвинения будут мои сообщения, они используют их по полной. Я знала это, потому что помнила статьи в британских газетах, которые выходили, когда судили Оза. Обвинение выставило его настоящим монстром. Они называли его «дельцом», «классическим стяжателем», «омерзительным оборотнем». Удивительно, что они не пошли дальше и просто не обозвали воплощением зла.

Если «Бахрам» найдет нашу переписку, то прокурор с ее помощью обязательно покажет меня с худшей стороны. Они будут настаивать на том, что я самозванка со стажем и убила Мелани из холодного расчета. На непреднамеренное убийство можно не надеяться. Я сяду по самой тяжелой статье.

Если подумать, Оз и правда был похож на злого духа. Только я о нем подумала, как он прислал мне сообщение:

Дорогая Грейс!

Прискорбно слышать, что твоя блестящая преподавательская карьера не сложилась. Может, это к лучшему. Если ты спросишь меня, то это пустая трата твоего таланта. Такие люди, как ты и я, не созданы для постоянной работы.

Но факт остается фактом. Ты все еще должна мне за рекомендацию. Много за что, на самом деле. В том числе за ту муниципальную квартиру, которую я тебе предоставил. И которую ты отдала, за моей спиной, своим киберлесбиянкам. Даже если ты уходишь с работы, эти услуги нужно оплатить. И мне сложно поверить, что ты, с твоими многочисленными талантами, не в состоянии отдать мне долг. Особенно сейчас, когда ты якшаешься с самыми богатыми мамочками и папочками Нью-Йорка.

Знаешь, я всегда считал, что личный интерес — двигатель альтруизма. Люди говорят, что помощь другим дарит им чувство «радости» и «удовлетворения», и я понимаю, что это на самом деле значит. Они делают это ради удовольствия — помогают другим, чтобы помочь себе.

Так что помоги себе, Эрин.

Я в Нью-Йорке. Приходи повидаться в «Вайсрой». Мы можем выпить в баре на крыше, и я расскажу в подробностях, как тебе использовать умненькие сценарии, чтобы помочь мне в новом деловом предприятии, которое я недавно затеял.

Или ты предпочитаешь, чтобы я сам тебя навестил? Тридцать Четвертая улица, верно? Между Девятой и Десятой авеню? Я могу прийти к тебе. Это не проблема, правда:)

Твоя вторая половина,

Оз

На следующий день мы с детьми репетировали «Современные трагедии» с Энсли Дойл, когда в аудиторию ворвалась взволнованная Джанет.

Сначала я подумала, что Лили из Совета облажалась с костюмами. Их должны были привезти в полдень. Совет пожертвовал более ста тридцати тысяч долларов на постановку, и Лили специально заказала маски у того же дизайнера, который создавал костюмы для Бродвейского перезапуска «Пиппина»[112].

Но Джанет взяла меня под руку, отвела в сторону и сказала:

— Сегодня кое-что произошло. С Джио.

Я взяла Джио за руку и отвела за занавес, пока греческий хор ходил по часовой стрелке и исполнял строфы (за которыми последуют антистрофы, во время исполнения которых хор будет ходить против часовой стрелки, а потом — эпод, или заключительная песнь хора: исполняя его, хор наконец остановится).

— Что такое? — спросил Джио. — Что-то не так с моей трагедией?

— Нет, милый. Дело не в постановке. Я хочу поговорить о Картере.

— А что с ним? — Джио скрестил руки на груди, встав в агрессивную позу, но глаза у него были испуганные.

— Джанет слышала, как ты рассказывал ему истории о своем настоящем отце. Хвастался, что он предводитель международной преступной сети?

Он сделал шаг назад, и черная ткань занавеса легла ему на спину.

— Картер сказал, что его отец показывал ему банкомат, который вместо денег выдает золотые слитки.

— Понятно. И что ты на это ответил?

— Просто сказал, что он врет. А Картер сказал: «Откуда ты знаешь? Он был в Абу-Даби, а ты никогда не был в Эмиратах. Ты, наверное, никогда даже на самолете не летал, потому что твои родители всего лишь учителя». И тогда я сказал, что это неправда. Мой настоящий отец сам с Востока, и у него есть пять миллионов фунтов. А Картер сказал, что пять миллионов фунтов это ни о чем. Ты, типа, даже не купишь на них «Кенигсегг CCXR Тревиту».

— Кениг… что? Я не знаю, что это такое.

По его лицу стало понятно, что он считает меня совершенно безнадежной.

— Это машина.

Я понизила голос и подошла к нему поближе.

— И в какой момент ты сказал ему, что твой отец грабит и убивает людей? И, самое главное, откуда ты это взял?

— Какая разница? Это правда. И он мой отец.

— Разница есть. Ты должен сказать мне, если виделся с ним. Он с тобой связывался?

— Ты даже не собиралась говорить мне, что он здесь, в Нью-Йорке.

— Откуда ты это знаешь?

— Я видел имейл в твоем телефоне. В нем он называет тебя своей женой.

В моем телефоне.

— Ты заходил на мою почту в «Бульваре»?

— Да.

— Что еще ты там видел?

— Ничего.

— Тогда скажи мне, как ты себя почувствовал, увидев то, что увидел?

Он отвернулся.

— Обычно.

— «Обычно» — это не эмоция, дорогой. Это пустое слово. Ты теперь даже «обычный кофе» заказать не можешь. Джио. Пожалуйста, посмотри на меня. Что еще ты видел в моем телефоне? Как ты узнал мой пароль?

— Я обошел его. Я нажал на таймер и удерживал кнопку выключения…

— Ты знаешь этот трюк?

— Тебе не надо сказать Фрэнсису, что ты замужем? А Рэнди знал? Это поэтому вы развелись?

— У нас было много причин сделать это. А Фрэнсису я хотела сказать, когда решу, что время пришло. Если только ты ему уже не сказал.

Он замялся.

— Ничего я не говорил. — Он отвернулся от меня и посмотрел на сцену, где его одноклассники уже приближались к эподу.

— Послушай, — сказала я, — это большой разговор, и прямо сейчас я не могу все тебе объяснить. В данный момент я хотела бы прояснить только еще одну вещь: ты знаешь, как выглядит Оз? Ну так что, знаешь?

— Да. Он похож на меня. Я поискал его фотографии в интернете.

— Хорошо. Если ты увидишь его где-нибудь — у ворот школы или на улице рядом с нашей квартирой — сразу же сообщи мне. Понял? А теперь иди обратно в греческий хор. Ты хороший мальчик. Честный мальчик. Я люблю тебя.

Глава тридцать

Тело отца так и не нашли, а потому не нашли и следы лоразепама в его организме. Вероятно, река унесла его прямо в Северное море. Такая могила была подходящей. Если бы его нашли, я бы умерла от несправедливости. Я не желала для него ни надгробного камня, ни склепа, ни эпитафии — того, чего он лишил мою мать.

К тому же оказалось, что у папы перед смертью возникли серьезные проблемы с местной аристократией. Он присваивал пожертвования, которые предназначались для починки крыши в Клашердоне (в том числе те пять тысяч фунтов, которые Оз нашел в бумажнике). Отец выдавал себя за успешного биржевого брокера и принимал вклады от богатых друзей Альбины, гарантируя им баснословную прибыль «со дня на день». Оказалось, что они начали сличать купюры. Некоторые уже собирались подавать заявление о мошенничестве.

Альбина сказала полицейским, что ничего обо всем этом не знала, и, хоть убей, я не могла понять, врет она или нет.

Полиция Абердина в итоге квалифицировала его смерть как самоубийство, решив, что он утопился во избежание суда. Во время обыска в Клашердоне они даже нашли стихотворение, которое было достаточно мрачным, чтобы сойти за предсмертную записку: «Я был повешен, как и мой отец, — писал папа. — В двух футах от потолка».

В конце концов мы с Озом вернулись в Лондон, сблизившись совершенно особым, нездоровым образом. Мы вложили деньги, которые Оз украл у моего отца, в аренду квартиры в Килберне, хотя этот ирландский квартал и навевал неприятные воспоминания (я никогда не говорила Озу, что мне от этого не по себе, он должен был понимать сам).

Мы не обсуждали убийство папы за чашкой чая и вообще при свете дня. Этого предмета мы касались только в постели, при выключенном свете — это была своего рода секретная, постыдная прелюдия.