Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 58)

Что же его разбудило? Телефонный звонок? Но в истории было пусто.

Сообщение? Но он не получал новых писем или смс.

То, что он бессмысленно тыкал в телефон в такое время суток, было в некотором смысле маргинальным поведением.

Я посмотрела, как он проверил курсы валют.

Я задержалась у экрана, пока он листал сайт CNN. Каждая статья, на которую он кликал, разворачивалась прямо передо мной:

«Немножко нервно: тест на выносливость на Саммите по здравоохранению»

«Учитель-герой остановил стрелка в Колорадо»

«Семь детей в числе 18 беженцев утонули у берегов Турции»

Сидя в темноте, я читала последнюю историю вместе с Виктором, сидящим по ту сторону экрана. Интересно, он думал о Мелани, когда это читал? «Сотрудник береговой охраны рассказал, что они нашли тела в деревянной лодке, которая плыла из западной провинции Чанаккале к греческому острову Лесбос, но налетела на скалы и ушла под воду…»

Наверное, думал. Потому что потом он снова начал выискивать истории про случаи утопления в криминалистической практике. Он заинтересовался статьей про двадцатичетырехлетнюю жительницу Миннесоты, которая утонула в озере (ее пропавший мобильный телефон так и не был обнаружен). Еще он почитал про дело, которое один из новостных сайтов назвал делом «Пропавших девушек из Олбани» — пять исчезнувших без вести девушек позже были обнаружены мертвыми в Гудзоне.

Может быть, он считал, что Мелани попала в лапы к серийному убийце? Но тогда почему «Бахрам» так интересовался Грейси Мюллер? И почему для него было так принципиально, чтобы они поговорили с Рэнди?

В поисковой истории Виктора появилась еще одна ссылка:

«Скорбь после убийства — Информация для близких жертв убийц»

И снова я читала те же строки, что и он:

«Потеря того, кто был частью вашей жизни долгие годы, может стать бомбой замедленного действия… Если ваш супруг был убит, то чувство одиночества может быть болезненнее и длиться дольше, чем в случае с другими смертями… Позвольте себе побыть в одиночестве и позлиться…»

Я смотрела на эти слова сквозь какой-то жуткий туман. Музыка Фрэнсиса для глубокого сна все еще отчетливо доносилась из спальни. Тихий, ужасный звук бесконечно текущей воды доносился из его переносных колонок.

В браузере Виктора Эшворта надолго воцарилась тишина.

Я потерла глаза, потом сжала кожу на висках большими и указательными пальцами. Когда я уже потянулась к кнопке выключения на ноутбуке, в истории поиска возник еще один запрос:

«Марианна Де Феличе — Поиск в Google»

А потом — мой профиль на сайте «Бульвара».

Я завороженно наблюдала, как Виктор открывает мое виртуальное интервью «Знакомьтесь, Марианна Де Феличе», которое Аптон разместил на сайте через несколько дней после того, как нанял меня. Я надела наушники и тоже нажала на кнопку «Play». Звук моего голоса зазвучал у меня в ушах: «Я думаю, кто угодно может играть, но только если он действительно хочет демонстрировать личное на публике…»

Может быть, я была слишком строга к себе, но мой «американский» акцент внезапно показался мне довольно паршивым.

Я смотрела, как Виктор ищет информацию о несуществующих частных школах, где я работала, и заходит на сайты моего собственного производства.

Он развернул мое фото на весь экран. У меня на виске остался едва заметный след после ветрянки. Вспомнят ли его Джаниса и Эбигейл?

Глава двадцать восемь

— Вот, остановите здесь, — сказала я, когда в моем поле зрения оказался массивный дом.

— Но это сторожка, — сказал водитель, и автомобиль поехал дальше по рытвинам подъездной дороги. Из-за сероватых вересковых пустошей начал виднеться клин зеленого газона. Посреди него лежало упавшее дерево и ожидало, когда кто-нибудь, вооружившись бензопилой, его уберет.

Наконец я увидела его: Клашердон. Краска выцвела. Под каждым неровным оконным проемом красовалось черное пятно плесени, а дымовая труба накренилась под довольно опасным углом.

Он выглядел намного более впечатляюще, отражаясь в реке, вившейся по тысячам и тысячам акров земли Альбины.

Оз положил руку мне на бедро:

— Ты слишком нервничаешь. Я тебя уверяю, богатые люди — совсем как твои любимые студенты-искусствоведы. Чем менее впечатленным ты выглядишь, тем усерднее тебе целуют зад.

В то время мы жили в сквотированном доме в Лейтонстоуне и зарабатывали деньги, воруя банковскую информацию, кредитные карты и иногда технику. Наши соседи, бедные студенты-искусствоведы, снимали перформансы на видео: разговаривали, спорили, занимались сексом или голыми пели оперные арии.

Мне это нравилось. Мы с ними пили водку в большом количестве (для согрева) и вели оживленные беседы о методе Станиславского. Оз наблюдал за всем этим со стороны и раздражался, без устали ругаясь с ними по поводу политики и пытаясь придумать, как бы нам добыть достаточно денег, чтобы заполучить собственную квартиру.

— Я в порядке, — сказала я. — Только пообещай мне, что это будет разовая акция. Мы заходим, мы получаем, что нам нужно, мы выходим.

Водитель сделал вид, что не видит в зеркале, как Оз меня целует.

— Клянусь богом! — Он возбужденно сжал мою коленку. — Ты потом сама будешь рада, что сделала это. Помни, тебе нужно вызвать у него сочувствие. Заставить его чувствовать себя виноватым за то, что оставил тебя в Индии без гроша в кармане. Он твой должник. Я уже молчу о том, что все эти годы он скрывал от тебя информацию о твоей маме, не оставляя тебе другого выбора, кроме как скитаться по ирландским кладбищам…

— Нет. Оз, я уже говорила тебе. Мою мать мы приплетать не будем. Если ты заикнешься об Ирландии… — Я стала ему угрожать. Разводом, Интерполом.

— Глубокий вдох… — сказал он в своей раздражающей назидательной манере. — Он всего лишь цель. Мы делали это тысячу раз.

Он яростно поцеловал меня в губы, и мы вышли из такси на мощеную дорожку. Когда Оз вытаскивал наши сумки из багажника, налетел ледяной ветер.

Хотелось верить, что Оз прав. Неделя поверхностного общения в Клашердоне — и я уеду отсюда спокойная и счастливая, с довольным мужем и, если мой отец все-таки согласится, приличной суммой денег на квартиру. К тому же я могла рассматривать эту поездку как небольшое расследование — у меня будет возможность понаблюдать за отцом с близкого расстояния, чтобы увидеть, есть ли в нем внутренний ресурс для совершения того, что мне померещилось тогда в Ирландии и что я упорно прятала на задворках своего сознания.

Когда я закуталась в пальто, сзади напрыгнули два лабрадора, чуть не выбив из моей бедной груди весь дух своими четырьмя мокрыми лапами.

Должно быть, я слегка вскрикнула, потому что в следующую секунду Оз подлетел и начал хлопать собак по их виляющим задам:

— Ты хорошая девочка, да? Да, да. Хорошая, грязная девочка. — А потом повернулся ко мне: — Соберись.

Я сделала глубокий вдох, а потом повернулась к дому, на фоне которого ярким пятном выделялся бархатный халат. Это был мой отец: он стоял в открытых дверях с воскресной газетой под мышкой. Его влажные волосы были уложены на одну сторону — я никогда раньше не видела, чтобы он так их носил.

На минуту я застыла. Я была в таком ступоре, что даже не заметила, как одна из собак начала обнюхивать самую интимную зону моих брюк.

Женщина — Альбина — появилась рядом с ним. Она была слегка взлохмачена, одета в кроваво-красные брюки и рыжеватый твидовый пиджак, который я помнила еще с давних времен, когда рылась у нее в чемодане. Я была так взволнована тем, что увидела отца, что совершенно не задумалась о том, может ли она вспомнить меня по Чемсуорту. Но я отбросила сомнения, сделала шаг вперед и стала подниматься по выцветшим ступенькам, решив, что такие высокородные леди не обращают внимания на горничных, и уж тем более не запоминают их лица.

Альбина гостеприимно улыбнулась мне, но ее челюсти были так плотно сжаты, что это походило скорее на высокомерную ухмылку.

— Так мило, что вы смогли навестить нас.

С очень хорошим американским акцентом мой отец сообщил:

— Альбина, это моя дочь, Грейс. Грейс, прошу, познакомься с Альбиной.

Я сразу поняла, что мой отец как следует поработал над манерами и этикетом, так же тщательно изучив «Руководство Дербетта»[111], как и «Универсальный самоучитель» в свое время.

Альбина пожала нам руки.

— Большое спасибо, что позволили вторгнуться в вашу обитель, — сказал мой муж.

Папа по-приятельски ему улыбнулся.

— Я рад, что она нашла с кем путешествовать.

— Это не вторжение. Мы очень рады компании, — сказала Альбина. Она рассказала, что их ближайший сосед живет в замке в двух часах езды, да и с ним ей мешает общаться древняя родовая вражда: один из ее предков проткнул пикой кого-то из соседского рода. Аристократическая болтовня продолжилась разговорами о погоде и холодном марте в этом году. Альбина сказала, что они не ожидали гостей до августа — сезона больших соборов.

Мы зашли в огромных размеров дом и оглянулись. От стен отходили обои. Оконные рамы были загажены птицами. Но моего отца прямо-таки переполняло чувство собственной важности, и он искренне надеялся нас впечатлить. Он провел нас через дико холодный главный зал, не обращая никакого внимания на мертвых мух и мышиные испражнения, и рассказал о наиболее значимых портретах маслом.

— Клашердонская клетка по сей день остается в фаворитах у Вивьен Вествуд, — сказала Альбина.