Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 52)

Клири потер подбородок.

— Нет.

— Сочувствую твоей утрате, — сказала она, постепенно возвращая себе социальные навыки. — Хорошая она была женщина, твоя мама. Она болела?

Меня сковала какая-то жуткая неловкость, я совсем не хотела, чтобы слово «самоубийство» прозвучало во время чинного полуденного чаепития.

Инициативу перехватил Оз:

— Это было неожиданно, — неоднозначно выразился он. — У нее была депрессия.

Глаза наполнились обжигающими слезами, но мне удалось их сдержать.

Мама Клири понимающе покачала головой:

— Понимаю, наверняка ситуация с деньгами очень давила на нее после развода.

Слово «развод» вернуло меня на более твердую эмоциональную почву. Я потерла нос, стараясь не всхлипнуть.

— Вы знали, что мои родители расстались?

— Ну, ходили такие слухи. Твоя мама обсуждала референдум по разводам со священником.

Клири покачал головой с выражением строгого неодобрения.

— Разве это не должно было быть конфиденциально? Тайна исповеди?

Оз закивал, будто он сам святой отец в миру.

— Когда она уехала?

— Твоя мама? Ну, примерно тогда же, когда и ты. Она сбежала с другим мужчиной. Молодой парень, из Вооруженных Сил. По крайней мере, такие были слухи. Люди сильно ее осуждали, как ты понимаешь. Но не я. Она хлебнула достаточно горя. Не очень-то это было просто, жить с твоим отцом. По всей видимости, этот молодой человек мог обеспечить ей достойную жизнь.

Я ошарашенно смотрела на нее, не в состоянии переварить эту новую информацию. Это моментально вернуло меня к роли, которую мне, как единственному ребенку, постоянно приходилось играть помимо своей воли: я снова пыталась соотнести мамин взгляд на ситуацию с папиным, разобраться, кто вел себя несправедливо, а кто получил то, что заслуживал.

— Извините, а у вас есть какие-нибудь предположения насчет того, где мама Эрин может быть похоронена? — спросил Оз.

Мама Клири посмотрела на меня.

— Нет… В смысле, я вообще не знала. Я думала, ты уехала вместе с ней. Фрэнк и его папа, упокой господи его душу, годы потратили, чтобы найти тебя.

Я повернулась к Клири.

— Правда?

— В тот день, когда ты уехала…

Временные рамки — это то, о чем я могла говорить с полной уверенностью.

— Мы были в парке развлечений в тот день, — сказала я.

В ее сузившихся глазах появилась тень сомнения.

— Нет. Это было на несколько дней раньше. Ты тогда принесла Фрэнку свой приз. Очки с выскакивающими глазами. Разве нет?

— Да, — мягко сказал Клири.

— Нет, — в этом отношении в моей голове царила полная определенность. Я не помнила смешных очков. — Нет, мы отправились на Остров Мэн сразу после ярмарки. У меня до сих пор хранится платье с пятном, которое я поставила в кафе.

Мы с мамой Клири еще несколько раз попытались воспроизвести последовательность событий, вежливо, но настойчиво не соглашаясь друг с другом.

Пока мы спорили о частностях, я отказывалась обращать внимание на тихий голос в моей голове, который тоже спорил со мной, напоминая, как я в понедельник переоделась в чистую одежду и ходила в ней до конца недели.

— Фрэнк, — принеси нам фото, будь добр.

Через минуту Клири стоял передо мной с жестянкой с розами в руках. Но вместо печенья я нашла там стопку снимков.

— Кайт отдала их нам, вместе с некоторыми другими вашими вещами. У нас блокнот с рецептами твоей мамы. И книга стихов, которые написал твой отец.

Я в шоке уставилась на блестящие фотографии. Я ведь так давно смирилась с мыслью, что мое прошлое навсегда осталось позади.

— Есть еще какая-то старая почта, которую Кайт тоже сохранила. Фрэнк, не принесешь ее с чердака?

Я начала просматривать фотографии. На них была мама, и она была красивее, чем я могла себе представить, — в коротком платье, с широкой улыбкой на лице, — и я подумала, не могла ли она действительно захомутать этого молодого военного. Я долго разглядывала фото, изучая ее лицо внимательно, как незнакомый человек, и быстро пролистала те, на которых был отец (везде его лицо было либо отсутствующее, либо злое, либо хитрое, ну или он вообще отворачивался от объектива).

По сравнению с количеством фотографий родителей моих была просто куча. Вот я не старше двух лет, сижу верхом на деревянной лошадке. Снова я, не сильно взрослее, ем мамину яичницу, лицо перемазано желтком. Первое причастие. Рождество. Еще одно Рождество. Школьный спектакль. Пикник после прогулки с мамой на выходных в Уотерфорде. Перебирая полароиды, я видела, как становилась все выше и бледнее, и чувствовала, будто смотрю на призрака. Мой взгляд становился все менее сфокусированным. Моя улыбка приобретала очертания оскала.

Я механически благодарила маму Клири и тут дошла до фотографии, которая заставила меня остановиться. На ней не было ничего особенного — просто мы с Клири, играющие в настольную игру («Школьные джунгли») на полу моей старой детской комнаты — но меня словно молнией поразило от ужаса.

Сначала я подумала, что это просто из-за моего болезненного вида. Кожа была какого-то призрачного белого оттенка. Но я заставила себя посмотреть на фотографию еще минутку и поняла, что пугающим элементом были обои. На них был узор из пальмовых ветвей поверх вертикальных полос.

Двенадцать, — подумала я. — Это число листьев на каждой ветви. Я считала их, когда мне было страшно. Когда папа кричал. Я могла рассмотреть этот узор даже в темноте.

Я вся покрылась гусиной кожей. Этот узор был словно конечность, о потере которой я даже не подозревала.

Тогда я почувствовала запах отбеливателя, а потом и его вкус, настолько плотный, что он завяз у меня на языке и нёбе. Когда я подняла глаза, я увидела Клири, который вернулся со стопкой писем и смотрел на фото в моих дрожащих руках. Его вид должен был развеять мое наваждение, но вместо этого сделал его только сильнее.

Двенадцать изогнутых листьев. Когда они наезжали друг на друга, они чертили поле, как для крестиков-ноликов. Я играла в крестики-нолики вместо того, чтобы смотреть на людей в изножье моей кровати. Пока я на них не смотрела, их как будто здесь не было, и они не обсуждали, что со мной делать теперь, после того как я увидела то, что не должна была.

— Я и забыл про «Школьные джунгли», — сказал Клири. — Это была игра по мотивам той телепередачи?

Я повернулась на бок и стала узором из пальм. Мои ребра стали зелеными и гибкими. Моя изогнутая спина — словно стебель. Все еще игнорируя тех людей, я представила себе что-то тропическое — шум волн. Я могла игнорировать их, пока один не достал подушку прямо из-под моей головы и не положил ее мне на лицо.

Приступ сухого кашля вернул меня к реальности. Оз похлопал меня по спине. В горле першило. Стало тяжело дышать.

Мама Клири быстро закивала:

— Сделай глоточек чая, дорогая.

Я подчинилась. Чай был такой сладкий, что у меня свело пальцы на ногах. Я закашлялась, и на глазах выступили слезы. Дыхание перехватило. В груди как будто что-то зажало. Больно.

Эта подушка у меня на лице. Сначала такая мягкая. Как объятия, в которых я отчаянно нуждалась. А потом я поняла, что не могу дышать. Тогда я услышала свой крик — сдавленный звук, пришпиливший меня к собственному телу. Язык стал как грубая ткань. Глаза заболели из-за давления. Нос мог сломаться в любую секунду. Я выгнула спину, сопротивляясь, но позвоночник все еще оставался тонким стеблем. Целый мир давил на меня. Тяжесть веса удвоилась, и началось головокружение. Весь воздух ушел из этого мира. Дышать было бесполезно. Так что я решила просто не дышать. Как будто это был выбор, который человек может сделать сам.

В отчаянной попытке вернуться в норму я сделала еще глоток чая и снова захлебнулась кашлем.

Словно из-под воды зазвучал голос мужчины, просивший другого остановиться, говоривший, что есть альтернатива.

Когда мне удалось сфокусировать взгляд, я увидела, что мама Клири встала.

— Ты не хотела бы зайти в дом, Эрин? — спросила она, звеня связкой ключей. — Я собиралась пойти в церковь, но Фрэнк может вас отвести. Я уверена, Кайт не была бы против.

— Это замечательная мысль! — с энтузиазмом сказал Оз, посмотрев на меня ободряющим взглядом. Он явно был уверен, что этот визит пойдет мне на пользу.

Я не могла говорить. У меня был забит нос, а в глазах стояли невыплаканные слезы.

Глава двадцать пять

В субботу, после вечеринки по Поттеру, Генри Аптон созвал неожиданное общее собрание.

— Ты в порядке? — спросил Фрэнсис, пока мы наблюдали, как наши коллеги стекаются в зону отдыха для учителей, которая больше напоминала лаундж в самолете первого класса. Сидели тут на роскошных длинных диванах, обитых красной кожей. Кофе пили за столами с сенсорными панелями управления.

— Ага. А что?

— Прямо чувствую, как от тебя исходит беспокойство, — он выставил руки вперед, как будто греясь от горящего внутри меня костра.

Я подала ему чашку с травяным чаем и отхлебнула своего бодрящего черного кофе.

— Просто немножко волнуюсь, что оставила Кэт и Джио в театре, — соврала я. — Надеюсь, они справятся там одни.