Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 50)

Лили была совершенно не против сыграть роль червяка на его метафорическом крючке — она изгибалась всем телом у стойки в своем шикарном платье, пока наконец не привлекла внимание бармена.

Когда Вик обернулся с полным стаканом и увидел меня, его выражение лица так изменилось, что мое сердце чуть не лопнуло. Может быть, это было просто мое воображение, но он как будто бы немного испугался. Я впервые задумалась, не работали ли с Джанисой полицейские художники…

— Добрый вечер, — сказала я. — Я Марианна.

— Виктор, — он протянул руку. — Виктор Эшворт.

Это было нарочно? То, что он сделал такой акцент на фамилии?

Он медленно пожал мою руку, будто пытаясь потянуть время и дать себе возможность изучить мои черты одну за другой: глаза, нос, рот, подбородок.

Лили, как мне показалось, тоже это заметила.

— Марианна — девушка Фрэнсиса Блейка, — сказала она, оглядывая зал со скучающим вытянутым лицом, ища для беседы кого-нибудь повлиятельнее. Например, Энсли Дойл.

Кровь в жилах заледенела, и мной потихоньку начала овладевать холодная паника.

— А еще она новый преподаватель актерского мастерства, — сказала Лили Вику.

— Что же, — сказал Виктор. — Отличный момент, чтобы стать преподавателем актерского мастерства.

— Да, я слышала, — сказала я. — Бедный Брент. Кто же знал, что в его мировом театре будет настолько много охов и ахов.

Вик рассмеялся, но я видела, что он не оставляет попыток прочесть что-то во мне. Даже наоборот, он вгляделся в меня еще внимательнее. Но, в конце концов, не мог ли он так вести себя со всеми? Супербогатые люди часто закрываются ото всех вокруг.

— Вашу дочь одно удовольствие учить, — сказала я, решив твердо держаться роли преподавателя. — Она наблюдатель, как вы знаете. В этом есть скрытая сила, особенно если говорить об актерах. И вообще, многие дети стесняются петь и плясать на сцене поначалу.

Где-то на середине своей речи я поняла, что слишком стараюсь продемонстрировать свой профессионализм и превращаю коктейльную вечеринку в родительское собрание.

— Видимо, это у нее от меня, — сказал Вик. — Никогда не любил мюзиклы. Человек сначала говорит, а потом ни с того ни с сего начинает петь? По-моему, это немного глупо, вам не кажется? Не люблю глупость.

Я почувствовала легкое покалывание в левой руке — репетиция сердечного приступа.

Вик сделал шаг ближе.

— Я слышал, у вас с Габи произошел инцидент на занятии, некоторое время назад?

— Это был мой первый день. Дети тяжело воспринимают перемены. Мы все их тяжело воспринимаем, на самом деле…

— И вы не связались со мной. Должно быть, тут нечему удивляться.

Мне стало почти что больно сохранять нейтральное выражение лица. Мои губы превратились в ломаную линию.

— Я хотела просмотреть ее индивидуальный образовательный план, прежде чем говорить с вами.

Он тихо рассмеялся, будто давая понять, что не купился на это.

— Габи не может воспринимать вербальную информацию, если на фоне присутствуют какие-либо шумы…

— Да. Поэтому я научилась…

— Послушайте, мисс… Напомните мне?

— Де Феличе.

— Хорошо. Так вот, мисс Де Феличе. Ваша должность в «Бульваре» временная. Так что я на минутку перестану притворяться и буду говорить с вами на равных. Я возлагал большие надежды на эту школу, но она не предоставляет моей дочери достаточно комфортные условия. С ней там обращаются несправедливо. А мы уже достаточно пострадали от несправедливости за последние годы.

Лили погладила его по спине, демонстрируя сочувствие. Знала ли она о Мелани?

В размытой мелодраматичной манере, которая свойственна людям, которые выпили слишком много мартини, Вик продолжил:

— Я не позволю Габи махнуть на себя рукой только из-за того, что порочная система махнула рукой на нас. Дерьмо случается. Но никогда не поздно встать на защиту того, во что ты веришь, я прав?

— О, ты абсолютно прав, — сказала Лили, с глупым видом отхлебнув из своего бокала. — Это проблема сегодняшнего мира. Никто ни за что не несет ответственность. Я то же самое сказала им в прачечной на той неделе. Я оставила свои солнцезащитные очки от Тьерри Ласри в кармане пальто, и, естественно, когда я за ними вернулась, их уже там не было. Я сказала тогда — то, что вас не поймали, еще не значит, что вы не нарушили закон.

Вик поставил свой стакан на барную стойку и насмерть впился в меня глазами.

— Я верю в карму и считаю, что когда человек пренебрегает кем-то, кто нуждается в помощи, то вселенная обязательно даст ему пинок под зад. Именно поэтому мне так долго пришлось разговаривать с Генри. Нужно, чтобы люди открыли глаза на правду.

Я стала хвататься за модные учительские словечки:

— Не могу говорить за других учителей в «Бульваре», но на моих занятиях Габи — это часть коллектива. Я очень долго работала, чтобы придать ей уверенности и сформировать стратегию.

И снова его приподнятая бровь сообщила мне, что он не до конца мне верит. Он прижал пальцы к губам, будто сдерживаясь, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Извините, — в конце концов сказал он. Скорее Лили, нежели мне. — Я позволил гневу взять над собой верх. Как вы понимаете, я носил это в себе уже довольно долгое время.

Лили снова сжала его плечо.

Вик посмотрел на меня, потом взял со стойки свой напиток.

— Там Регина, мама Картера. Я должен пойти поздороваться. Вы же не хотите присоединиться ко мне?

Я слабо покачала головой.

— Ой! Келли пришла! — сказала Лили. — Вернусь через минутку. — Восторг от встречи со знаменитостью на ее лице обозначал, что это либо Келли Рипа, либо Резерфорд, либо Престон.

Я наблюдала, как Виктор Эшворт исчезает в океане коротких блестящих юбок. Через минуту я увидела, как он устраивается в дальнем углу с диванами, который за время праздника превратился в неофициальную VIP-зону. Регина расцеловалась с ним. Владелец самого крупного мучного производства на Среднем Востоке налил ему выпить из бутылки — водка за шестьсот долларов. Вик достал из кармана кубинскую сигару с тем смехотворным благоговением к фаллосу, с каким все мужчины обращаются с сигарами.

Неужели он провоцировал меня? Рассчитывал, что я сама себя выдам?

Нет. Это была просто паранойя. У Виктора не было никакого компромата на Марианну. Габи не вспомнила меня. И я подчистила все хвосты. К тому же, чем дольше Марианна остается в «Бульваре», тем больше появляется живых свидетелей ее существования: могущественных родителей и уважаемых учителей типа Фрэнсиса.

Да и, кроме того, если бы Виктор пришел в школу и сказал, что я напоминаю ему мертвого архитектора его покойной жены, то выглядел бы как сумасшедший. Нет, хуже, как помешанный на своем горе. А единственная вещь, от которой людям становится более не по себе, чем от мысли об убийце среди них, это когда кто-то, особенно мужчина, неприкрыто демонстрирует свою скорбь.

Телефон завибрировал в моем черном кожаном клатче. Я проверила сообщение и нашла там фото от Фрэнсиса. Это был снимок его и Кэт. Она заливалась истерическим смехом. А его короткие волосы были собраны в нечто, что должно было быть девятью или десятью хвостиками.

Прежде чем я успела ответить, он прислал еще одно сообщение: «Не волнуйся. Это произошло с моего согласия».

Танцпол освобождали для игры в квиддич. Джио, теперь уже с новым другом, подпрыгивал на месте от радости и возбуждения. Этот мальчик очень сильно отличался от того неудачливого, невидимого парнишки, каким он был в «ОШ 666». Он был счастлив. Кэт была счастлива. У меня была любовь и работа. Моих шрамов не было видно, они не красовались прямо на лбу, но я тоже однажды победила зло, которое продолжало преследовать меня. Неважно, какие призраки водились в Хогвартсе, которым стал для меня «Бульвар», я не собиралась никуда уходить.

Глава двадцать четыре

В Управлении записей гражданского состояния клерк с волосами свекольного цвета сообщил нам с Озом, что для подачи заявления о браке надо прожить в Дублине по меньшей мере пятнадцать дней. Но это было скорее не серьезное официальное препятствие, а формальная галочка. Оз договорился с прыщавым подростком, работавшим в хостеле в ночную смену, об обмене: гашиш за письмо с печатью и клятвенными заверениями, что мы живем в «Тристан Хостел» более месяца. Мы вернулись два часа спустя, предоставили свои паспорта (мой — фальшивый, Оза — предположительно подлинный), и нам назначили дату церемонии через неделю.

Стоя на автовокзале, загаженном птицами, глотая выхлопные газы, в окружении бомжей, требующих сигареты, мы были на седьмом небе от счастья и обсуждали свадебные клятвы и обручальные кольца. А еще мы купили катастрофически дорогие билеты до Лимерика.

Оз настоял на том, чтобы помимо своего рюкзака нести еще и мой.

— До тебя я никогда не встречал женщины настолько же сильной, как я сам, — сказал он. — Я буду тебе хорошим мужем. Обещаю. Я точно не буду делать то, что делал мой дядя. Никаких каждодневных напоминаний о твоих неудачах. Никаких наркотических марафонов. Только если мы не будем устраивать их вместе. И я буду обеспечивать тебя. Тебе не придется больше заниматься мошенничеством. Не хочу, чтобы ты встала на кривую дорожку.

— Меня это не волнует, — честно сказала я. Такие вещи заботили других, более узко мыслящих людей. Это они планировали все наперед. Я жила моментом и любила Оза таким, какой он есть. У нас были похожие взгляды на жизнь (или, скорее, отсутствие всяких взглядов, что тоже в каком-то смысле можно назвать схожестью).