Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 37)
Пока ехала в метро, думала: насколько тяжело будет играть роль учителя? Это явно улучшило мнение Фрэнсиса обо мне. К тому же в памяти еще сохранились остатки студенческих знаний.
Тем же вечером, дома, я послушала подкасты для учителей о «Подлинном лице преподавателя» и старательно записала те куски, которые могли бы сойти для первоначального сценария. Сегодняшний язык учителей сильно отличался от привычного мне. Педагоги обсуждали что-то под громкими названиями «нацеленность на рост» и «проектное обучение». Они жаловались друг другу на профессиональное выгорание — на то, что они «живут» в роли учителя, а в классе иногда просто выполняют набор функций. Я почти забыла, что они говорили о преподавании. Беседу будто вели актеры, которым нужно любой ценой «зажечь» аудиторию студентов, и это убедило меня, что мое театральное прошлое делает меня идеальным кандидатом для этой работы.
Терминология была основной проблемой. Дисциплина стала «менеджментом учебного процесса». Обсуждение — «активным обучением». Преподаватель не говорил «истина», он говорил — «убеждение», «соглашение», «верификация», «обоснование» и так далее. Я выучила целый список профессиональных словечек. К моему облегчению, легенда укреплялась, и это принесло плоды. Фрэнсис сказал, что восхищается моей готовностью отбросить устаревшие представления о педагогике.
Он служил для меня локомотивом и в других отношениях. Когда он наконец поцеловал меня, то сделал это страстно, прижав к парадной двери моего дома, с жадным желанием мужчины, который вырос не наяривая на отцовский «Плейбой», а зачитываясь маминой «Дельтой Венеры»[85]. В нем несложно было увидеть ботаника — книжный мальчик, который долго не мог расстаться со своей девственностью. Он боялся и почитал женщин. Мы были для него загадкой. Таинством. Может быть, именно поэтому он решил работать в области образования, где традиционно доминируют женщины. Чтобы поклоняться. Разумеется, я обобщаю — все это касалось только начала наших отношений. Вообще он был романтиком: ему очень нравилась идея любви в принципе, а затем — любви ко мне, в частности.
— Ты правда скучаешь по занятиям, да? — спросил меня однажды Фрэнсис у долларового книжного развала за «Стрэнд»[86], где он застал меня листающей книгу «Невежественный учитель»[87], где говорилось, что человеку не нужно предварительное знакомство с предметом, чтобы преподавать.
— Да, — ответила я честно. — Я получила не самое конвенциональное воспитание. Школа всегда была для меня домом, за неимением настоящего. Думаю, в каком-то смысле это до сих пор так.
— Ну, буду держать ухо востро по поводу новых вакансий.
— О, совсем не стоит!
— Почему нет?
— Я просто подумала, что могла бы выбрать другой путь. Начала искать работу несколько месяцев назад и еще не была ни на одном собеседовании. Такое ощущение, что мое резюме превратилось в список того, чем бы я больше никогда не хотела заниматься, — я сделала шаг навстречу ему, освобождая путь группе нью-йоркских студентов, громко делящихся друг с другом мыслями о капитализме.
— Ты же не думаешь так на самом деле?
— Нет, не думаю. Я просто помню, какой я была уставшей.
— Все учителя мечтают поспать, — сказал он. — Это основная причина, почему мои предыдущие отношения не сложились.
Я рассмеялась — это была ошибка, учитывая то, как он нервно смотрел на меня, будто ожидая, что я разоблачу
— Вы разошлись, потому что ты всегда слишком уставал для… — я попыталась выбрать эвфемизм из сферы образования, —
Он хохотнул.
— Помимо всего прочего. Сложно посвятить жизнь тому, кто засыпает среди стопок бумаг в девять часов вечера или не приходит домой к ужину, потому что у юношеской сборной сегодня волейбольный матч.
— О, значит, вы были обручены?
— Были… был.
Как будто его волновала грамматика.
Я сомневалась, что разрыв действительно произошел из-за его профессии. Это все звучало как речи брошенки, иначе говоря: слишком гладко и чистенько, чтобы быть правдой. Но я все равно согласилась с ним:
— Гражданские этого не понимают. Когда ты выходишь замуж за учителя, школьное сообщество становится семьей.
Морщинки у его глаз стали глубже, когда он произнес:
— Ты сама это сказала.
Не то чтобы я хотела обесценить свое мастерство соблазнительницы, но справедливости ради надо заметить, что время для меня было просто идеальное. Он только расстался, но еще не вышел на голодную охоту. Он не бросался на что попало, но искал любви.
— Что ты об этом думаешь? — спросила я, зачитывая вслух кусок из «Невежественного учителя»: — «Люди хотят быть рядом с педагогом, который работает на границе между чувством и его выражением… Тем, кто пытается озвучить немой диалог души с самой собой; кто ставит все оказанное ему доверие на идею схожести умов».
Он подошел сзади, обнял меня за талию и положил подбородок на плечо.
— Я думаю, мне не верится, что ты это читаешь.
— Это хорошо или плохо?
Он глубоко вздохнул и коснулся губами моего затылка.
— А ты как думаешь?
Его двухкомнатная квартира на углу Тридцать Четвертой и Десятой была Тадж-Махалом по сравнению с нашей, где с трудом помещалась детская двухъярусная кровать и мой диванчик, но все же на ней был виден отпечаток холостяцкой жизни.
Например, у двери с нездоровой аккуратностью были выставлены пять пар кроссовок для бега и еще больше лоферов[88] — замшевые серые, цвета хаки, с кисточками и плетеным мысом, — которые хипстеры обычно носят с подвернутыми джинсами. Это была Организация Объединенных лоферов, и я не могла даже представить, зачем преподавателю в школе может понадобиться столько обуви.
— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? — спросил он и открыл холодильник настолько широко, что я смогла увидеть ужас, творившийся внутри. Контейнеры с едой навынос в фольге, недопитая газировка в маленьких баночках и даже литровая «Кола».
Я покачала головой и приоткрыла занавеску на кухне, за которой красовалась забитая мусором вентиляционная шахта.
— Там особо не на что смотреть, — сказал Фрэнсис.
— Мне нравится. Этот же вид был за окнами всех отелей в Индии.
Он смотрел на меня с осторожным вниманием и сексуальным нетерпением, когда расспрашивал про города, которые я посетила, и правда ли, что Индия — это будто «мир со снятой крышкой».
Проигнорировав вопросы, я притянула его к себе, целуя. После соприкосновения наших языков я почувствовала характерный учительский запах: чернила из ксерокса и мятный чай. Выражаясь терминами из сферы образования, я провела «анализ его вовлеченности», оценив «эмоциональный рост», произошедший в его рабочих хлопковых брюках. Потом я отстранилась и попросила показать спальню.
Как я уже говорила, секс — это не самый эффективный метод соблазнения. Если нужно, чтобы объект раскрыл свой истинный характер, худшее, что можно сделать, — это раздеть его.
Люди не безоружны, когда они трахаются. Совсем наоборот. Они выстраивают стратегию.
Первый секс с новым объектом — это худший секс из возможных, потому что ты никоим образом не можешь сразу определить и удовлетворить эмоциональные потребности партнера. В зависимости от человека «секс» может быть обозначением огромной массы вещей: обязательство, побег, сила, подчинение. Мужчина, который на первый взгляд хочет только «присунуть», способен на нежную, деликатную любовь под порно-музыку, звучащую у него в голове. Возможно, что мужчина, который воспринимает тебя просто как ходячую дырку, будет фантазировать о том, что вы в браке; он может отвернуться и попросить тебя встретиться с его матерью до того, как его мужская секреция высохнет у тебя между ног. Так же верно и обратное. В отличие от соблазнения женщин, в котором я преуспела, с мужчинами секс вовсе не был прямым обменом сигналами и ответами на них.
По крайней мере, спальня Фрэнсиса оказалась аккуратной и удобной. Стены были украшены фотографиями с достопримечательностями Нью-Йорка: Крайслер-билдинг, Гранд Централ в солнечных лучах и все такое прочее — короче, то, что вешают милые, незадачливые люди, когда очень стараются. Подоконник был забит книгами, а цвет одеяла громко заявлял об одиночестве — не совсем синий, не совсем серый. Кондиционер шумно дул и плевался, и, как и в каждой нью-йоркской квартире, температура здесь никак не соотносилась со временем года.
Я с самого начала выбрала роль хищницы: впивалась в него, прижималась лобком к его бедру, притворяясь возбужденной и полагая, что именно этого он хотел — скромный тихоня, который первым коснулся меня за последние пять лет. Усилием воли мне удалось добиться румянца на щеках. Я старалась думать, как хорошо Джио впишется в «Бульвар», и представить умных и влиятельных друзей, которых он заведет, когда Фрэнсис его пристроит.
Сев на него сверху, я изогнула спину и начала двигать бедрами в такт трещащему кондиционеру. В приглушенном свете выражение его лица считать не получалось — оно просто не поддавалось интерпретации. Опустившись на колени, я взяла в рот. Ненадолго — всего на несколько секунд, пока Фрэнсис не остановил меня, притягивая к себе.
— Я хочу, чтобы ты была ближе, — сказал он. — Хорошо?
Он выключил свет, и мы обнялись в душной темноте. Поглаживая меня по волосам, он произнес: