Кордвейнер Смит – Великие научно-фантастические рассказы. 1960 год (страница 55)

Пауэрс: Однако статистика численности населения в Европе и Северной Америке не показывает никакого спада.

Уитби: Естественно не показывает, я неоднократно об этом говорил. Пройдет век, прежде чем такое постепенное падение фертильности окажет хоть какое-то влияние на области, где масштабный контроль рождаемости создает искусственный резервуар. Смотреть нужно на страны Дальнего Востока, в особенности на те, где детская смертность осталась на прежнем уровне. Население Суматры, например, снизилось больше чем на пятнадцать процентов за последние двадцать лет. Поразительный спад! Сознаешь ли ты, что всего два-три десятка лет назад неомальтузианцы[43] говорили о «мировом популяционном взрыве»? На самом же деле мы имеем обвал. Еще один фактор – это…

Здесь пленку обрезали и склеили; вновь послышался голос Уитби, на этот раз менее брюзгливый:

…просто ради интереса, расскажи мне: как долго ты спишь каждую ночь?

Пауэрс: Точно не знаю; наверное, около восьми часов.

Уитби: Хрестоматийные восемь часов. Спроси кого угодно – и он ответит: «Восемь часов». На самом деле ты спишь примерно десять с половиной часов, как и большинство людей. Я несколько раз засекал продолжительность твоего сна. Сам я сплю по одиннадцать часов. Однако тридцать лет назад люди и вправду спали по восемь часов, а веком раньше – по шесть или семь. В «Жизнеописаниях» Вазари можно прочитать, что Микеланджело спал всего четыре или пять часов и в возрасте восьмидесяти лет весь день рисовал, а потом всю ночь с закрепленной на голове свечой работал над анатомическим столом. Сейчас его считают уникумом, но в то время это было обычным делом. Как, по-твоему, древние люди, от Платона до Шекспира, от Аристотеля до Фомы Аквинского, умудрялись создать такое количество работ за свою жизнь? Да просто у них каждый день было шесть-семь дополнительных часов. А вторая помеха, с которой нам приходится иметь дело, – это, разумеется, замедление скорости метаболизма, еще один фактор, который никто не способен объяснить.

Пауэрс: Думаю, можно предположить, что увеличение продолжительности сна – это компенсаторный механизм, своего рода массовая невротическая попытка бегства от ужасающего давления городской жизни конца двадцатого века.

Уитби: Можно, но это будет неверное предположение. Это всего лишь вопрос биохимии. Матрицы синтеза РНК, расплетающие белковые цепочки во всех живых организмах, изнашиваются; шаблоны, инскрибирующие сигнатуру протоплазмы, стерлись. Они, в конце концов, работали больше тысячи миллионов лет. Настало время переоснащения. Точно так же, как конечна жизнь отдельного организма, или колонии дрожжей, или любого вида, конечно и существование целых биологических царств. Предполагалось, что кривая эволюции вечно устремляется ввысь, но на самом деле пик уже достигнут, и теперь дорога ведет вниз, в общую биологическую могилу. Это безнадежное и на данный момент неприемлемое ви́дение будущего – но это единственно возможное ви́дение. Через пять тысяч веков наши потомки, скорее всего, будут не многомозговыми звездными странниками, а голыми идиотами с выступающей нижней челюстью и волосатым лбом, с хрюканьем блуждающими по руинам этой Клиники, точно первобытные люди, угодившие в зловещую временну́ю инверсию. Поверь мне, я жалею их точно так же, как жалею себя. Мой полный провал, отсутствие у меня всякого морального и биологического права на существование закодированы в каждой клетке моего тела…

Запись кончилась, катушки бесшумно повращались и остановились. Пауэрс закрыл магнитофон и помассировал лицо. Кома сидела молча, наблюдая за ним и слушая, как шимпанзе играет с кубиком-головоломкой.

– Насколько понимал Уитби, – заговорил Пауэрс, – тихие гены представляют собой последнюю отчаянную попытку биологического царства удержать голову над прибывающей водой. Период его существования определяется количеством излучаемой Солнцем радиации, и когда оно достигает определенного уровня – это значит, что линия неотвратимой гибели пересечена и вымирание неизбежно. В противовес этому в организмы были встроены аварийные системы, которые изменяют их форму и адаптируют их к жизни в более горячей радиационной среде. Мягкокожие создания отращивают твердые панцири, в которых содержатся тяжелые металлы, защищающие от облучения. Появляются и новые сенсорные органы. Впрочем, если верить Уитби, все это в конечном итоге бессмысленно – хотя иногда я в этом сомневаюсь. – Он улыбнулся Коме и пожал плечами. – Ладно, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Как давно вы знаете Калдрена?

– Примерно три недели. Но кажется, что десять тысяч лет.

– И как он вам? Мы в последнее время редко общаемся.

Кома усмехнулась.

– Я тоже нечасто с ним вижусь. Он постоянно заставляет меня спать. У Калдрена куча необычных талантов, но живет он только ради себя самого. Вы для него очень много значите, доктор. Собственно говоря, вы мой единственный серьезный конкурент.

– А мне-то казалось, он меня терпеть не может.

– О, это всего лишь что-то вроде поверхностного симптома. На самом деле он непрерывно думает о вас. Поэтому мы и тратим все наше время на то, чтобы вас преследовать. – Она проницательно взглянула на Пауэрса. – Мне кажется, его гложет чувство вины.

– Вины?! – воскликнул Пауэрс. – Его? Мне казалось, что из нас двоих виноват я.

– Почему? – вскинулась она. Помедлила, а потом спросила: – Вы провели над ним какой-то хирургический эксперимент, да?

– Да, – признал Пауэрс. – Как и многое из того, в чем я участвую, он не был полностью успешен. Если Калдрен ощущает вину, то, должно быть, потому что считает, будто часть ответственности лежит на нем. – Он посмотрел на девушку, не сводившую с него взгляда умных глаз. – Есть пара причин, по которым вам стоит об этом узнать. Вы говорили, что Калдрен бродит по ночам и не высыпается. На самом деле он вообще не спит.

Она кивнула.

– Вы… – Она изобразила пальцами ножницы.

– Провел над ним наркотомию, – закончил Пауэрс. – С хирургической точки зрения это был огромный успех – за такое вполне можно и Нобелевку получить. Обычно гипоталамус регулирует период сна, поднимая порог сознания, чтобы расслабить венозные капилляры в мозгу и очистить их от накапливающихся токсинов. Однако, если заблокировать некоторые управляющие контуры, пациент перестает воспринимать сигнал отхода ко сну и остается в сознании, пока очищаются капилляры. Он чувствует лишь временную вялость, которая проходит всего через три-четыре часа. С точки зрения физиологии жизнь Калдрена стала длиннее лет на двадцать. Но его психика, похоже, нуждается во сне по собственным тайным причинам, и поэтому с Калдреном случаются периодические приступы, рвущие его на части. Вся эта история была трагической ошибкой.

Кома задумчиво нахмурилась.

– Так я и думала. В своих статьях в нейрохирургических журналах вы называли пациента «К». Чисто кафкианская деталь, увы, ставшая реальностью.

– Я могу отсюда уехать, Кома, – сказал Пауэрс. – Проследите, чтобы Калдрен посещал Клинику. Внутренние рубцы необходимо будет удалить.

– Постараюсь. Иногда мне кажется, что я – лишь один из его безумных терминальных документов.

– Что это?

– Вы не слышали? Это затеянная Калдреном коллекция итоговых комментариев относительно вида homo sapiens. Полное собрание работ Фрейда; квартеты, сочиненные оглохшим Бетховеном; стенограммы Нюрнбергского процесса; роман, написанный методом автоматического письма[44], и так далее. – Она осеклась. – А что вы рисуете?

– Где?

Она указала на лежащую на столе промокашку; Пауэрс опустил взгляд и понял, что неосознанно набрасывал на ней сложный узор – четырехлучевое «солнце» Уитби.

– Ничего особенного, – сказал он. Однако в этом «солнце» было что-то до странности притягательное.

Кома встала, собираясь уйти.

– Обязательно навестите нас, доктор. Калдрен так много хочет вам показать. Он только что раздобыл копию последней передачи Семерки с «Меркурия», сделанной двадцать лет назад, когда они высадились на Луну, и теперь не может думать ни о чем другом. Вы должны помнить странные послания, что они записывали перед смертью, полные поэтических бредней о белых садах. Теперь мне кажется, что они вели себя в чем-то как растения из вашего зоопарка. – Она засунула руки в карманы, а потом что-то достала. – Кстати, Калдрен просил меня вам это передать.

Это была старая карточка из библиотеки обсерватории. В центре ее было напечатано:

96 688 365 498 720

– Так мы еще не скоро до нуля доберемся, – сухо заметил Пауэрс. – У меня успеет скопиться целая коллекция.

Когда Кома ушла, он выбросил карточку в мусорное ведро, сел за стол и целый час не отрывал взгляда от идеограммы на промокашке.

На полпути к его пляжному домику от шедшей вдоль озера дороги отделялась другая, уходящая налево, через седловину между холмами, к заброшенному полигону ВВС на одном из отдаленных соляных озер. На ближнем краю его располагались несколько маленьких бункеров и наблюдательных башен, пара металлических будок и складской ангар с низкой крышей. Белые холмы окружали полигон, закрывая его от внешнего мира, и Пауэрсу нравилось бродить по огневым рубежам, обозначенным на двухмильном отрезке озера, направляясь к бетонным осколкоуловителям на противоположном его краю. Абстракционистские узоры заставляли Пауэрса чувствовать себя муравьем на белой, как кость, шахматной доске; прямоугольные бетонные щиты на одном конце полигона и башни с бункерами на другом напоминали противостоящие друг другу фигуры.