Константино д'Орацио – Таинственный Рафаэль (страница 30)
Только глядя на эти три произведения, соответствующие разным этапам в его творчестве и поставленные бок о бок в музее Ватикана, можно понять, что целью Санти всегда был рассказ о жизни и эмоциях людей как можно более правдоподобный и убедительный. Цель, которой, по признанию современников, ему удалось достичь.
Так написано в эпитафии, которую его друг Пьетро Бембо написал для его захоронения в Пантеоне. Не всем перепадает честь быть захороненными в таком месте. Но даже папа не мог ему в этом воспрепятствовать.
Художник был в сознании до последних секунд жизни. «Первым делом как христианин отпустил из дому свою возлюбленную, обеспечив ей приличное существование, – пишет Вазари, – а затем разделил свои вещи между двумя учениками: Джулио Романо, которого он всегда очень любил, и флорентинцем Джованни Франческо, по прозванию Фатторе, а также неким священником из Урбино, своим родственником. Далее он распорядился, чтобы на его средства в церкви Санта-Мариа-делла-Ротонда был восстановлен древний каменный табернакль[59] и чтобы там был сооружен алтарь со статуей Богоматери, под которой он выбрал место для погребения и упокоения своего праха после смерти. А все свое имущество он завещал Джулио и Джованни Франческо, назначив своим душеприказчиком мессера Бальдассаре из Пеши, в то время папского датария. А засим после исповеди и покаяния он завершил свой жизненный путь в день своего рождения, в страстную пятницу, тридцати семи лет от роду. Надо полагать, что душа его украсит собою небесную обитель подобно тому, как он своей доблестью украсил земную»[60].
Биограф закончил этими словами рассказ о земном пути художника, которого в Риме прозвали «божественным».
Но чуть раньше автор открыл нам небольшой секрет: «Он уже столько лет служил при папском дворе, и Лев X был должен ему такую крупную сумму денег, что ему было дано понять, что сейчас же по окончании начатой им залы и в награду за его труды и доблести папа ему дарует красную шляпу, поскольку он уже решил посвятить в этот сан многих других, куда менее заслуженных, чем Рафаэль»[61].
Это единственная цель, которой Рафаэлю не удалось добиться, – стать кардиналом. Это было бы достойным завершением удивительной, сверхъестественной жизни: он работал больше всех художников и скульпторов своего времени, заработал больше многих предпринимателей, его любили самые красивые женщины, и он не отказал себе ни в одном земном удовольствии. Из сына ремесленника от стал изысканным придворным, самостоятельно пробившимся из провинции к самому престижному двору своей эпохи. Должно быть, он с огромным нетерпением ждал кардинальского сана. Он отказался от создания семьи, даже когда ему предложили превосходную партию. Может быть, он даже надеялся стать однажды папой римским… Зная его умение завоевывать всеобщее доверие, можно быть уверенным в том, что ему наверняка удалось бы и это.
После целой серии успехов и достижений целей ранняя смерть неожиданно унесла Рафаэля, не позволив осуществить до конца все его мечты.
А нам в наследство достались его неподражаемые шедевры – и они смягчают любую горечь.
Приложение:
Папе Льву X
Сколь многие, святейший отец, измеряя своим слабым разумом величайшие вещи, рассказываемые о римлянах относительно их военной мощи и о городе Риме относительно его удивительного изящества, богатства, отделки и величия его строений, считают эти рассказы скорее фантастическими, чем правдивыми. Но со мной обычно происходит иначе; потому что, прозревая в тех древностях, которые еще можно увидеть среди римских развалин, божественность тех древних умов, я не считаю таким уж безумием верить, что многие вещи, кажущиеся нам невозможными, казались им легкими и простыми. Так как я весьма усердно изучил эти древности и положил немалое старание на то, чтобы тщательно их измерить, и постоянно читал лучших писателей и сравнивал сами произведения с их описаниями, мне кажется, что я приобрел некоторые познания в древней архитектуре. С одной стороны, знания о столь выдающихся вещах приносят мне огромное удовольствие, с другой – огромную боль, когда я вижу заключенной в мертвое тело душу этого благородного города, который правил другими городами, но ныне имеет столь растерзанный и жалкий облик. И поскольку каждый должен почитать своих родителей и свою родину, я чувствую себя обязанным приложить все мои скромные силы к тому, чтобы как можно дольше оставалась живой его красота, вернее, то, что от нее осталось, ведь этот город – общая родина для всех христиан, и долгое время он был величествен и могуществен настолько, что люди начинали уже думать, будто он один во всем мире не подвластен судьбе и, наперекор природе, избежит смерти и будет жить вечно. Поэтому казалось, что время, завидуя славе смертных и не полагаясь полностью на одни только собственные силы, сговорилось с судьбой и с невежественными и подлыми варварами, которые к его никого не щадящему лезвию и ядовитому укусу присоединили жестокую злобу железа и огня. А посему те знаменитые постройки, которые сегодня могли бы быть цветущими и прекрасными как никогда, были сожжены и разрушены разбойничьим злодейством и свирепым натиском этих бандитов – или, лучше сказать, этих зверей; хотя и не настолько, чтобы уничтожить общий остов, который, будучи лишенным всякой красоты, покоится ныне как скелет без плоти. Но можем ли мы горевать из-за готов, вандалов и других подлых врагов латинского народа, если даже те, кто подобно отцу или опекуну должен был защитить эти наши бедные древности, сами изо всех сил постарались постепенно разрушить их и изгнать из них жизнь? Сколько их, святой отец, занимавших один с Вами престол, но не имевших ни той же мудрости, ни те же смелости и величия духа, сколько – говорю я – таких пап допустило разрушение старинных храмов, статуй, арок и других строений, прославивших своих создателей? Сколькие из них, для того только, чтобы набрать немного пуццолана, допустили раскопку под фундаментами, из-за чего многие здание рухнули на землю? Сколько извести добыто из статуй и других античных украшений? Я бы даже сказал, что этот новый Рим, который мы сейчас видим, сколь бы он ни был красив, огромен, украшен дворцами, церквями и другими зданиями, – что он сделан из извести, в которую превратили античный мрамор. Не без отчаяния вспоминаю я, что и за те одиннадцать лет, что я нахожусь в Риме, было разрушено немало прекрасных вещей, как например пирамида на виа Александрина, арка при входе в термы Диоклетиана, храм Цереры на виа Сакра, часть Форо Транзиторио, которая была сожжена и разрушена, чтобы добыть известь из ее мраморных плит; обращена в руины большая часть базилики Форума… А кроме того, столько колонн было сброшено на землю и разбито на части, столько архитравов, сколько прекрасных фризов расколото на куски, что молча смотреть на это стало позором и что даже Ганнибал в сравнении с другими кажется вполне милостивым. Посему, святой отец, не последней из Ваших мыслей должна стать забота о том немногом, что еще остается от этой древней родины славы и от имени Италии, чтобы сберечь свидетельство о богоподобных героях, которое, даже когда они лишь сохранившейся о них доброй памятью побуждают к добродетели души живущих сегодня, не должно быть полностью стерто и уничтожено злодеями и невеждами, ведь имя этих героев, которые своей кровью завоевывали всемирную славу для нашей родины и для нас, до сих пор продолжают оскорблять. Но Вы, Ваше святейшество, должны как можно скорее, сохранив живой память о древних, поравняться с ними и даже превзойти их, как Вы уже делаете постройкой великолепных зданий, защитой добродетелей и пробуждением умов, и возместить годы страданий, рассеивая святейшее семя мира среди христианских князей. Потому что как война порождает разрушение и уничтожает науки и искусства, так мир и согласие дарят народам счастье и приводят их к вершине совершенства – что, как мы все надеемся, с Божьей помощью и под властью Вашего святейшества и произойдет на наших глазах. И это будет означать, что наш пастырь – не только самый милостивый, но и верховный отец всех народов.
Но, возвращаясь к тому, о чем я говорил выше, сообщаю, что, поскольку Ваше святейшество мне повелело изобразить на рисунке Древний Рим, насколько о нем можно судить по тому, что мы можем видеть сегодня, со зданиями, по останкам которых можно безошибочно определить, как они выглядели раньше, и с теми, которые не сохранились, но об облике которых можно судить по аналогии с теми, что до нас дошли, – я использовал все возможное усердие, чтобы сердце Вашего святейшества и всех тех, кому принесет радость этот наш труд, было полностью удовлетворено. Хотя то, что я собираюсь Вам представить, я почерпнул из чтения множества латинских авторов, в наибольшей мере я следовал П. Виктору, который, поскольку жил в момент распада Империи, рассказывает о положении дел в это время, не упуская и фактов более древних, и в своем описании регионов Италии говорит о нахождении мраморных построек там, где они находились и согласно другим описаниям.