Константино д'Орацио – Таинственный Леонардо (страница 39)
Перед лицом этого нового сценария, Леонардо избрал очень необычную стратегию. Из документов того времени следует, что его прибытие в Рим прошло практически незамеченным: город носился с шедеврами Рафаэля, который разрывался между Апостольским дворцом и виллой Фарнезина, а сообщество художников еще не оправилось от потрясения, вызванного грандиозными фигурами, написанными Микеланджело на своде Сикстинской капеллы, торжественно открытой в 1512 году. Сотни строительных площадок работали по всему городу: на протяжении ближайших трех столетий его обновление не останавливалось ни на миг. Странно даже подумать, что Леонардо не сыграл никакой роли в этом шумном грандиозном обновлении Рима.
Тем не менее не существует ни единого следа какого-нибудь заказа на выполнение общественных работ, фрески или росписи алтарной ниши.
Даже никакой пустяковой переделки или инженерной консультации. Казалось, его присутствие не привлекало ничьего внимания. Возможно, потому, что художник, чей возраст перевалил за шестьдесят лет, не представлял больше интереса, а быть может, потому, что вкусы изменились и да Винчи теперь считался устаревшим, однако фактически складывалось впечатление, что он провел три года без единого важного заказа. Джулиано Медичи и его брат Понтифик отвернулись от него. В действительности сохранился след одного заказа, поступившего непосредственно от папы: две маленькие Мадонны, к написанию которых Леонардо, как обычно, приступил без всякой спешки. Говорят, что, получив как-то заказ от папы, он тотчас же начал перегонять масла и травы для получения лака, который наносился поверх готовой живописи для ее предохранения, на что папа Лев X заметил: «Увы! Этот не сделает ничего, раз он начинает думать о конце, прежде чем начать работу»[152]. Вскоре в Риме художник также приобрел славу эксцентричного персонажа, способного только на «бесконечные чудачества». Однажды «к ящерице весьма диковинного вида, найденной садовником Бельведера, он прикрепил крылья из чешуек кожи, содранной им с других ящериц, наполнив их ртутным составом так, что они трепетали, когда ящерица начинала ползать, а затем, приделав к ней глаза, рога и бороду, он ее приручил и держал в коробке, а все друзья, которым он ее показывал, в ужасе разбегались»[153]. Кроме того, «изготовив особую восковую мазь, он на ходу делал из нее тончайших, наполненных воздухом зверушек, которых, надувая, заставлял летать, но которые падали на землю, как только воздух из них выходил»[154]. Он казался скорее праздным весельчаком, чем великим мастером.
Можно предположить, что художник делал все, чтобы произвести впечатление невменяемого и безалаберного гения, для того чтобы оттолкнуть от себя людей, чья компания была ему неприятна. Вазари рассказывает, что «часто он тщательно очищал от жира и пищи кишки холощеного барана, доводил их до такой тонкости, что они помещались на ладони, и, расположив в соседней комнате кузнечный мех, к которому он прикреплял один конец названных кишок, он надувал их так, что они заполняли собой всю комнату, а она была огромная, и всякий, кто в ней находился, вынужден был забиваться в угол. Тем самым он показывал, что эти прозрачные и наполненные воздухом кишки, занимавшие вначале очень мало места, могут занять огромное пространство, и уподоблял это таланту. Выполнил он бесконечное множество таких затей, занимался зеркалами и применял причудливейшие способы в изыскании масел для живописи и лаков для сохранности готовых произведений»[155]. Он становился настоящим мизантропом. Леонардо был очень придирчив в выборе друзей и посещал только группу рафинированных интеллектуалов, собиравшихся на вилле датария[156] папы Льва X, Бальдассари Турини из Пеши (ныне вилла Ланте). Он был влиятельной персоной в папской курии, утонченным коллекционером, заказавшим художнику пару картин: «небольшую картину, изображающую Богоматерь с младенцем на руках и написанную с бесконечной тщательностью и искусством. Однако то ли по вине того, кто ее грунтовал, или из-за собственных его замысловатых смесей грунтов и красок она в настоящее время сильно попорчена. На другой небольшой картине он изобразил младенца поразительной красоты и изящества»[157]. Наравне с другими его картинами их следы тоже оказались утрачены. Кто знает, что с ними случилось…
В остальное время Леонардо совершал прогулки на Монте-Марио в поисках ископаемых окаменелостей, заходил в залы дворца в Монте-Джордано, где обитал Джулиано Медичи со своей супругой Филибертой Савойской, а также в покойницкую больницы Санто-Спирито, где он продолжал свои анатомические исследования.
Кажется, во время своего пребывания в Риме да Винчи начал жаловаться на боли и неприятности чаще, чем в прошлом. В течение всей жизни он очень внимательно относился к своему питанию, будучи убежден, что здоровье прежде всего зависит от того, что человек ест. Списки его расходов всегда содержали перечень бобовых, овощей и злаков, из которых он готовил очень вкусные блюда. В Риме над ним начали насмехаться также из-за его странного поведения, наблюдая за ним с любопытством и подозрением. В городе ходили слухи, что художник питается «рисом, молоком и другой неодушевленной едой», как некоторые из варваров, «которые не едят ничего, содержащего кровь, потому что они договорились не есть ничего одушевленного»[158].
Беспокойство о состоянии своего здоровья подтолкнуло Леонардо записаться в общину Сан-Джованни-деи-Фьорентини, члены которой могли бы заняться его похоронами, если бы он вдруг скончался. Однако, чтобы получить право на такую услугу, необходимо было платить взносы, которые он, очевидно, перестал вносить. В общем, он был совсем не уверен в том, что его час уже пробил. Он не доверял мнению врачей, которые, очевидно, в этот период пичкали его лекарствами. По его мнению, достаточно было соблюдать некоторые предосторожности, чтобы чувствовать себя хорошо даже в его почтенном возрасте. Он разъясняет свою позицию в этом любопытном стихотворении, записанном им собственноручно на листе бумаги.
Один из самых известных документов этого периода касается тяжелых отношений, сложившихся у Леонардо с Джорджо и Джованни, двумя помощниками немецкого происхождения, жившими вместе с ним на вилле Бельведер. Речь идет о специалистах, которые были присланы к нему его покровителем, чтобы проводить исследования зажигательных зеркал: возможно, Медичи попросили художника усовершенствовать способ подогрева воды для окрашивания тканей, деятельности, представлявшей одно из главных занятий их семьи. Таким образом, находясь в стенах Ватикана, Леонардо пытался настроить самые большие и функциональные зеркала, способные фокусировать и направлять максимально возможное количество солнечных лучей на огромный котел.
Мастер Джорджо казался кем-то вроде кузнеца и мастером на все руки, который, возможно, имел дело с карнизами и несущими конструкциями разных типов, в то время как мастер Джованни дельи Спекки, занимавшийся зеркалами, должен был придавать форму этим чудесным предметам, от которых он получил свое имя[160]. Эти два человека были сущим наказанием. Леонардо шесть раз переписывал письмо, адресованное Джулиано, с жалобами на сложившуюся невыносимую ситуацию: он, гений, признанный и принятый всеми самыми важными дворами Италии, вынужден считаться с вымогательством этих невежественных ремесленников. Казалось, что да Винчи не имел представления о своем истинном положении и статусе: он вел себя не так, как его коллеги, смотревшие на своих помощников сверху вниз. В действительности, мы узнаем из его записей, что жалованье, которое он получал в этот период от своего покровителя, равнялось 33 скудо в месяц – сущий пустяк в сравнении с 12 000 скудо, которые Рафаэль получил непосредственно от понтифика за роспись фресками трех залов в его апартаментах.
Чтобы прояснить причины, заставлявшие Леонардо терпеть такое унизительное положение, необходимо попытаться понять то, что было написано им между строк письма: «[…] еще я сожалею, что не смог полностью удовлетворить желания вашего превосходительства из-за злонамеренности упомянутого немецкого обманщика, по вине которого я испортил несколько предметов»[161]. Художник утверждал, что он никогда не задерживал ежемесячный платеж в 7 дукатов мастеру Джорджо, и сообщил Джулиано, что он предложил мастеру поселиться у него: «для чего мне пришлось поставить стол у одного из окон, где он мог работать напильником, чтобы завершить начатую работу; таким образом, я постоянно наблюдал за ним и легко мог поправлять его»[162]. В общем, художник делал все зависевшее от него, чтобы наладить отношения с немецкими мастерами. Однако немецкий плотник сговорился с зеркальных дел мастером и перенес все свои материалы в другую комнату, где он на самом деле проводил большую часть времени, изготовляя изделия на продажу. Остаток дня он проводил, «за столом со швейцарскими гвардейцами, в кругу бездельников, среди которых он был первым»[163]. Он пировал с ними, а затем отправлялся стрелять птиц «для чучел» среди римских развалин. Неслабую картинку нарисовал да Винчи со свойственной ему вдохновенной диалектикой. Дело в том, что эти двое негодников подслушивали его разговоры, как подлые шпионы. «Из-за них я не мог заниматься секретными делами, потому что один из них всегда стоял у меня за спиной»[164]. Его не беспокоило, что немецкие мастера использовали жалованье, полученное у Джулиано, а между тем работали на других заказчиков, задерживая выполнение работы. Возможно, что его также не интересовало, как они проводят время вместе со швейцарскими гвардейцами. Он не мог перенести того, что они всегда находились рядом и при этом не были такими же верными и послушными, как его привычные помощники: при них он не мог заниматься своими секретными исследованиями.