Константино д'Орацио – Таинственный Леонардо (страница 38)

«Я отправился из Милана в Рим в день 24 сентября 1513 года с Джованфранческо де Мельци, Салаи, Лоренцо и Фанфойа», – записывает Леонардо. Похоже, что по пути они сделали остановку во Флоренции: в записях да Винчи переезд делится на две части – в том, что касается расстояния и стоимости перевозки. «13 дукатов за 500 фунтов[149] отсюда до Рима: 120 миль от Флоренции до Рима, 180 миль отсюда до Флоренции». Во Флоренции художник уладил некоторые неприятности, связанные с его банковским счетом в больнице Санта-Мария-Нуова, оставил на хранение часть вещей, которые ему не понадобились бы на новом месте, а также, возможно, проверил, в каком состоянии находилась «Битва при Ажиари», продолжавшая разрушаться. Кажется, в его записях появилось несколько новых набросков, относящихся к этой незавершенной работе…

В декабре, предположительно, он прибыл на берега Тибра, где еще не затихло эхо торжественной церемонии, устроенной Джулиано Медичи. Папа предоставил в распоряжение художника апартаменты на вилле Бельведер, под защитой стен Ватикана, откуда можно было наслаждаться, насколько хватало глаз, видом на луга, простиравшиеся к северу от замка святого Ангела. Обстановка была простой и функциональной: «4 обеденных стола с трехногими табуретками», три небольших ложа, короб, восемь скамеечек для ног, три скамьи, стол для растирания красок. Все, что было нужно для рисования и, при необходимости, для занятий живописью. Вполне вероятно, что с собой у него была доска с «Джокондой», к которой он время от времени прикасался кистью…

Из окна его мастерской виднелась терраса замка, недавно превращенного в крепость, со статуей архангела Михаила, вкладывавшего меч в ножны. Таким он явился папе Григорию I Великому во время чумы в 590 году, чтобы объявить ему о Божьем прощении и конце эпидемии. У ног Леонардо простиралась зеленая равнина, замкнутая вдали холмом Пинчио, где и сегодня можно заметить остатки императорского дворца (примерно через семьдесят лет там будет воздвигнута вилла Медичи), ограничивавшего ее слева; а с севера ее ограничивала громада Монте-Марио, где через несколько лет Рафаэль построит для Льва X один из своих шедевров, виллу Мадама. Да Винчи мог чувствовать себя вполне удовлетворенным: помещение, предоставленное в его распоряжение, было не слишком просторным, однако внизу царило великое спокойствие. Вдалеке остался хаос римских улиц, заполненных толпами паломников, священников и художников, скитавшихся в поисках счастливого случая.

При этом нельзя сказать, что Леонардо чувствовал себя одиноким: при желании он мог присоединиться к экстравагантным папским придворным, любившим собираться во дворе Бельведера, огромном саду, превращенном Браманте в великолепный театр на открытом воздухе, предназначенный для состязаний или простых прогулок под убаюкивающее гармоничное журчание воды. Этот прекрасный парк, который сегодня разделен на три секции, в то время занимал один из склонов Ватиканского холма, расположившись на трех уровнях: на самом верхнем, находившемся прямо под окнами Леонардо, Браманте устроил величественную экседру[150], на которой возвышались великолепные античные статуи; чуть в стороне две лестницы, расположенные как крылья бабочки, спускались на нижний уровень, по сторонам искусственного водопада, ведущего к настоящему плацу. Здесь проводились скачки и парады швейцарских гвардейцев, которые в течение нескольких лет заботились о безопасности папы. Длинный коридор соединял виллу Бельведер с приватными апартаментами понтифика и Сикстинской капеллой (см. иллюстрацию ниже): архитектор из Марке построил самое внушительное здание, какое когда-либо видели в Риме со времен античных императоров. Вилла, которая была задумана как летняя резиденция, теперь стала частью Апостольского дворца (Ватиканского, или Папского дворца. – Пер).

Да Винчи неожиданно для себя оказался в привилегированной части ватиканских дворцов: там никто не мог его побеспокоить во время проведения экспериментов, и в то же время он не был оторван от города, куда всегда мог спуститься по необычной улиткообразной лестнице, только что построенной Браманте.

Кто знает, что должен был почувствовать Леонардо, когда, получив от папы свои приватные апартаменты, он внезапно очутился напротив фрески «Афинская школа» (см. иллюстрацию 30 на вкладке), написанной Рафаэлем в станце делла Сеньятура[151]. Сцена, полная перекрестных отсылок, приводившая в восхищение весь двор Льва X. На фоне величественной античной архитектуры, которая, возможно, напоминала о соборе Святого Петра, только без потолка и купола (выражение почтения Браманте, его земляку), живописец из Урбино с необычайной живостью изобразил величайших древнегреческих философов. Это была дань уважения античной культуре, которую интеллектуалы того времени переосмысливали в свете Библии, странное нагромождение тем и суждений, в отчаянной попытке совместить материалистический взгляд на мир с религиозным восприятием, покоившимся на совершенном божественном замысле.

Джованни Антонио Дозио. Двор Бельведера во время строительства. XVI век, Библиотека Ватикана, государство Ватикан

В тесной группе философов Рафаэль с удовольствием запечатлел лица художников и других известных персонажей, находившихся в тот момент в Риме. Таким образом, аллегорический образ превратился в знак признательности тем из современников, с которыми художник ощущал внутреннее духовное родство. В одежде Евклида, что-то сосредоточенно вычерчивающего с помощью циркуля на маленькой грифельной доске, можно узнать лицо Браманте, который всегда помогал Рафаэлю в его карьере. Сытое и довольное лицо Эпикура напоминает Томмазо Ингирами, более известного как Федра, утонченного гуманиста, о котором рассказывали удивительную историю: говорили, что он спас сценическую постановку трагедии Сенеки, из-за чего и получил свое прозвище. Благодаря своему дару импровизировать латинские стихи он отвлек внимание публики, в то время как позади него вдребезги рассыпались театральные подмостки. С противоположной стороны фрески находится философ Заратустра, всем своим видом напоминающий Бальдассара Кастильоне, автора «Галатеи», в то время как в центре парадной лестницы Рафаэль поместил своего жесточайшего соперника: Микеланджело Буонаротти. Любопытно, что на картоне «Афинской школы», хранящемся в Амброзианской библиотеке в Милане, фигура Гераклита-Микеланджело отсутствует. Вначале живописец, по-видимому, не намеревался изображать его. Тем не менее позднее он, видимо, не смог отказаться от этой фигуры, в особенности после того, как увидел шедевр Микеланджело, расписанный им свод Сикстинской капеллы: потрясающая работа Буонаротти превосходила возможности любого из художников, она побудила урбинца добавить этого персонажа практически в последний момент.

Леонардо, проживавшему недалеко от этого зала, сразу же захотелось своими глазами увидеть фреску, ставшую великолепным даром признательности античной философии. Возможно, приблизившись к ней, он замер от изумления, потому что Рафаэль отвел ему на ней самое почетное место. Да Винчи находится в центре живописной композиции. Он стоит, облаченный в одежду Платона, отца философии, краеугольного камня греческой мысли, вместе со своим более молодым коллегой Аристотелем, который пока не был идентифицирован ни с каким реальным персонажем. Черты лица Платона не оставляют сомнений: высокий лоб, седые волосы, спускающиеся на плечи и сливающиеся с длинной бородой, ниспадающей на грудь. Лиловая туника и ярко-оранжевая мантия были выбраны не случайно. Рафаэль хорошо изучил Леонардо, он прилежно посещал его мастерскую во Флоренции и позаимствовал у него несколько идей, чтобы затем использовать их в своих картинах. Вовсе не случаен и жест Платона, который воздевает указательный палец к небу. Одним этим жестом Рафаэль указывает сразу на двух персонажей: на философа, убежденного в том, что истину следует искать в эмпиреях, то есть на небе, и на флорентийского живописца, который наделил этим жестом стольких своих персонажей. Маленькое озарение!

Напротив «Афишкой школы», на противоположной стене, Рафаэль написал фреску «Диспута», сложную аллегорию церкви, где святые, папы и кардиналы находятся внутри Троицы. Отец, Сын и Святой Дух ликуют, расположенные в ряд над алтарем, который мог бы показаться Леонардо очень знакомым. Рафаэль Санти украсил его гобеленом, на котором переплетаются знаменитые узлы да Винчи, обрамляющие имя папы Юлия II, – дань тонкому уму мастера, которому новые поколения художников обязаны гораздо больше, чем мы сегодня в силах понять.

Благодаря такому явному прославлению флорентийского гения весь Рим приготовился принять его с подобающими почестями, как великого интеллектуала, великолепного живописца и глубокого мыслителя. Однако вскоре им предстояло изменить свое мнение. По отношению к городу да Винчи повел себя совершенно неожиданно. За его позой скрывался постыдный секрет.

Вскоре Леонардо понял, что находится на грани безумия. Через несколько месяцев он будет наблюдать прибытие в Рим Анноне, цейлонского слона, подаренного Льву X послом Португалии. Во время своего краткого пребывания в Риме (Анноне умер через три года после прибытия из-за слишком сухого климата) слон завоевал всеобщее расположение, вдохновил поэтов и стал излюбленной моделью для художников. Рафаэль посвятил ему великолепный фонтан в саду виллы Мадама. Животное поражало прежде всего умом, выражавшимся в его занимательных играх с водой и неожиданных акробатических трюков, когда его вели в кортеже по улицам Вечного города. Сойдя с корабля, который только что доставил его из Индии, он остановился напротив папы, потираясь хоботом о его туфли. Затем, будучи хорошо дрессированным, набрал воды из серебряного сосуда и опрыскал толпу зевак, собравшихся поглазеть на него. Легко представить себе буйный восторг, охвативший народ. Да Винчи никогда в жизни не видел ничего подобного: в сравнении с этим поблекли все его великолепные театральные постановки…