Константин Жарких – Песнь Левиафана (страница 9)
В ту ночь он не спал до утра. Он сидел на кухне перед ноутбуком и смотрел на зашифрованный файл «Дневник сбоев». Список артефактов занимал уже несколько страниц.
Его трясло от смеси ужаса и сладостного блаженства жизни здесь.
Он понял страшную истину: он не сможет всё исправить. Потому что исправление означало бы добровольный отказ от рая ради возвращения в ад. И он был слишком слаб для этого.
Его драма достигла своего пика: он ненавидел себя за этот выбор, презирал свою трусость, но одновременно боготворил эту жизнь и эту женщину рядом с ним. Это был спектр всех чувств сразу: любовь к ней переплеталась с ненавистью к себе; радость от её улыбки оттенялась ужасом от осознания своей вины; желание быть хорошим человеком боролось с животным инстинктом самосохранения и жаждой счастья.
На рассвете он опять заглянул ноутбук. Решение было принято окончательно и бесповоротно.
Он нажал кнопку «Удалить», стирая файл «Дневник сбоев» без возможности восстановления.
Затем он зашёл в историю браузера и очистил её полностью.
Он уничтожал улики. Не преступления перед законом, а преступления перед собственной совестью.
Он встал, подошёл к окну. Город просыпался. Начинался новый день их идеальной жизни.
— Я остаюсь, — прошептал он пустой кухне. — Я выбираю это счастье. Даже если оно построено на чужом несчастье.
Это был окончательный выбор эгоиста. Выбор человека, который променял свою душу на билет в этот рай. И теперь ему предстояло жить с этим знанием до конца своих дней в чужом мире, надеясь лишь на то, что память о содеянном со временем притупится и превратится в глухую ноющую боль где-то глубоко внутри.
А пока… пока он пойдёт будить её поцелуем и делать вид, что всё хорошо. Потому что здесь всё действительно было хорошо. И это было самым страшным наказанием из всех возможных.
Глава 9. Трещины в стекле.
Счастье — это не статичная картина, не застывший янтарь. Это живой, дышащий организм, хрупкий и требовательный, похожий на мыльный пузырь, который нужно постоянно оберегать от малейшего дуновения ветра. Алексей же, получив свой идеальный мир в готовом виде, словно подарок из-под новогодней ёлки, начал относиться к нему как к музейному экспонату за толстым стеклом: любоваться можно, трогать — нельзя. А стекло, как известно, имеет свойство покрываться микротрещинами от перепадов температур и внутреннего напряжения. Сначала они незаметны, но со временем разрастаются в уродливые паутины разломов, и в один прекрасный день хрупкая преграда разлетается вдребезги.
Первые сбои были незначительными, почти комичными. Алексей списывал их на усталость, на стресс на новой ответственной должности, на магнитные бури — на что угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза. А правда заключалась в том, что его совесть, этот внутренний зверь, которого он пытался усыпить роскошью и любовью, проснулась. И теперь этот зверь не просто ворочался во сне — он грыз его внутренности острыми клыками вины.
Он стал раздражительным. То, что раньше было милыми причудами любимой женщины, теперь вызывало глухое животное раздражение. Её привычка напевать старые попсовые песни, когда она готовила ужин. Её смех, звонкий и заразительный, который теперь казался ему слишком громким, почти фальшивым. Её рука, ищущая его ладонь под столом — прикосновение, которое раньше дарило тепло, теперь ощущалось как липкая паутина.
— Марин, ты не могла бы потише? У меня голова раскалывается, — процедил он однажды вечером, когда она, пританцовывая у плиты в его любимой футболке, пыталась вспомнить слова какой-то песни.
Она замерла с деревянной лопаткой в руке. Свет от лампы под абажуром падал на её лицо, и Алексей увидел в её глазах не обиду, а растерянность и боль.
— Лёш… я просто готовлю ужин…
— Ужин. Отлично. Надеюсь, он будет таким же идеальным, как и всё остальное в этом доме.
Он сам не понимал, откуда берётся эта желчь. Он смотрел на себя со стороны и ужасался: кто этот угрюмый мужчина с поджатыми губами и холодным взглядом? Но остановиться не мог. Злость была отличным щитом. Гнев был проще, чем вина. Легче ненавидеть мир за мелкие несовершенства — за то, что кофе сегодня чуть горчит, а солнце светит слишком ярко, — чем признаться себе, что ты вор, живущий в краденом доме с краденой женой.
Чтобы заглушить этот внутренний вой совести, он начал выпивать. Сначала — бокал дорогого односолодового виски вечером у камина. «Для расслабления», — убеждал он себя. Потом — два. Бутылка хорошего красного вина за ужином стала нормой. Марина замечала. Она видела эти пустые бутылки в мусорном ведре, чувствовала запах алкоголя в его дыхании, когда он наклонялся поцеловать её на ночь. Но она молчала. Она списывала это на сложный период на работе, на его «творческий кризис», на давление руководства. Она пыталась быть понимающей и терпеливой. Её любовь пыталась залечить раны, о существовании которых она даже не догадывалась.
Но любовь не всесильна перед лицом систематического саморазрушения.
Ссоры стали случаться всё чаще. Они вспыхивали из-за пустяков и разгорались с пугающей скоростью.
— Почему ты мне не доверяешь? — её голос сорвался на крик однажды вечером. Она стояла перед ним в ванной комнате, кутаясь в полотенце после душа. Он только что проверил её телефон. Он искал следы того, другого Алексея. Искал подтверждение того, что она всё ещё его любит. Или доказательства своей вины.
— Я просто… хотел узнать погоду! — огрызнулся он, чувствуя себя последним ничтожеством и ненавидя её за то, что она заставляет его чувствовать себя таковым.
— На моём телефоне?! Ты читал мои сообщения!
Она плакала тихо, беззвучно; слёзы катились по щекам и капали на махровую ткань полотенца. А он стоял рядом и чувствовал странное опустошение вместо раскаяния. Он разрушал то единственное, что делало его жизнь ценной, и не мог остановиться. Это было самонаказание: если он сделает её несчастной сейчас, то его вина за то счастье, что он украл раньше, станет чуть менее острой.
В это же время сбои в реальности стали более масштабными и заметными.
Однажды утром он проснулся от того, что воздух в спальне стал другим — более влажным и прохладным. Обои медленно изменили цвет с бежевого на бледно-зелёный. Марина не видела всех этих сбоев; для неё мир был обычным.
Он видел. И холодный пот прошиб его позвоночник до самых костей. Это был его старый мир .
В другой раз они поехали на его машине — чёрном внедорожнике с кожаным салоном. По дороге домой машина начала меняться прямо на ходу: руль становился тоньше, пластик приборной панели потрескался и выцвел.
Когда они припарковались у дома, это снова была его старая «Лада», ржавая и гремящая подвеской на каждой кочке.
Марина посмотрела на него с ужасом:
— Что происходит? Тебе... тебе плохо?
Он грубо оборвал её:
— Не говори ерунды! Тебе показалось! Ты просто устала!
Он видел это и сходил с ума от бессилия и страха, теряя ту самую Марину из того самого счастливого дня на набережной. И чем больше он её терял, тем сильнее становился его гнев и тем больше он пил, пытаясь залить пожар бензином.
Трагедия случилась в пятницу вечером.
Они собирались в гости к Кириллу и его жене на десятую годовщину свадьбы. Алексей был уже изрядно пьян — он начал пить с обеда, чтобы унять дрожь в руках перед встречей с другом.
За руль села Марина. Она всегда так делала в последнее время.
Дорога была мокрой после короткого летнего ливня. Асфальт блестел как чёрный ледяной каток.
Алексей сидел на пассажирском сиденье и молча смотрел в окно на проносящиеся мимо огни города. Виски приятно туманило сознание.
Внезапно мир мигнул.
Это был не плавный переход цвета обоев или текстуры пластика. Это был мощный сбой системы — удар по всем органам чувств одновременно. Реальность пошла полосами помех, как на старом телевизоре при плохом сигнале или как голограмма с севшими батарейками.
Мир начал трещать. Будто что-то пыталось проникнуть в эту реальность.
На долю секунды салон машины стал салоном «Лады». Запах дорогой кожи сменился резкой вонью дешёвого винила и застарелого бензина с ноткой ароматизатора «ёлочка». Звук мощного двигателя внедорожника захлебнулся и сменился натужным воем изношенного мотора «жигулей».
Алексей зажмурился от этой какофонии ощущений.
А потом он услышал рядом с собой испуганный вздох Марины.
Она тоже это видела.
Она тоже это чувствовала.
Мир вернулся к своему «идеальному» состоянию так же резко и болезненно. Снова запах кожи; снова ровный гул мощного двигателя.
Но законы физики никто не отменял. Инерцию никто не отменял.
Машину занесло на мокром асфальте с противным визгом шин — Марина инстинктивно дёрнула руль в сторону от видения только что исчезнувшего кошмара.
Их тяжёлый внедорожник вылетел боком на встречную полосу.
Алексей увидел ослепительный свет фар огромного грузовика за мгновение до удара. Это была стена белого пламени смерти.
Время растянулось до бесконечности вязкой резиной.
Последнее, что он услышал перед тем, как мир взорвался болью и скрежетом металла (звук рвущегося железа был похож на предсмертный крик живого существа), был не визг тормозов, не крик Марины и не оглушительный гудок грузовика.
Последним звуком был тихий гитарный перебор из песни *«Северный Ветер — Июньский дождь»*, который зазвучал у него в голове с кристальной чистотой студийной записи: