Константин Жарких – Песнь Левиафана (страница 10)

*«Мы были счастливы тогда…»*

А потом наступила тишина и тьма.

Глава 10. Осколок в чужом зеркале.

Боль была первым, что вернулось. Не душевная, не та ледяная пустота, что поглотила его в момент перехода, а самая обычная, физическая. Тупая, ноющая боль в мышцах, словно он неделю таскал мешки с цементом, и острая, пульсирующая — в затылке, будто кто-то с размаху приложил его головой о бетонную стену. Затем вернулся холод. Леденящий, пробирающий до костей холод пола, на котором он лежал.

Он открыл глаза. Темнота. Не уютный полумрак спальни, который он оставил позади, а густая, почти осязаемая тьма кабинета, пахнущая пылью, застарелым машинным маслом и чем-то кислым, прокисшим. Воздух был спёртым, тяжёлым. Он с трудом сел, опершись на дрожащие руки. Голова кружилась, к горлу подступила тошнота.

Где он?

Память возвращалась урывками, каждый фрагмент — как удар под дых. Вот он на балконе, рука Марины на его плече, запах её духов… А потом — вспышка. Белая, всепоглощающая. Гул в ушах. И лицо. Его собственное лицо, искажённое чужой, злобной гримасой страха и ненависти. Незнакомец в его кабинете.

— Какого… — голос сорвался на хриплый шёпот. Горло пересохло так, будто он наглотался песка.

Он находился в кабинете. Но это был не его кабинет. Не тот идеальный рабочий уголок с дорогим кожаным креслом и ровными стеллажами. Это была тесная бетонная коробка с потрескавшейся штукатуркой на потолке, заваленная хламом: старые покрышки с облысевшим протектором, ржавые канистры из-под масла, разбросанные гаечные ключи и мотки проволоки.

В центре этого хаоса стояло кресло — чудовищное нагромождение металла и проводов, опутанное кабелями разной толщины и цвета, как пациент на операционном столе из фильма ужасов про безумных учёных.

Это было кресло из его кошмара. То самое, из которого вышел его двойник.

Паника ледяной волной окатила его с головы до ног. Его начало трясти. Он не стёрт. Он здесь. В реальности того… другого.

Он заставил себя встать на ноги. Мир покачнулся, но он удержал равновесие, схватившись за край верстака. Его взгляд упал на стол рядом с креслом-монстром. На нём царил хаос: пустые кружки с засохшей кофейной гущей на стенках (одна была с отколотым краем), обёртки от дешёвой еды вперемешку с распечатками каких-то формул и схем квантовой физики.

Он взял в руки один из листов. На нём была сложная диаграмма: две синусоиды с пометками «Мир А» и «Мир Б», пересекающиеся в точках нестабильности.

— Что за бред… — прошептал он.

И тут он услышал звук. Тихий щелчок замка входной двери в квартиру.

Его парализовало. Это была она? Марина? Она пришла сюда? Но как? Где он вообще? Эта реальность казалась настолько чужой и враждебной…

Дверь в кабинет (скрипучая деревянная дверь со следами старой краски) начала медленно открываться.

Он вжался в тень за старым шкафом с инструментами, затаив дыхание. Если это Марина… увидит ли она в нём своего мужа? Или увидит чужака? Что она сделает? Закричит? Упадёт в обморок?

На пороге стояла женщина в старом махровом халате неопределённого цвета — когда-то он был розовым или персиковым, но теперь выцвел от множества стирок до бледно-серого. Свет из коридора падал на её силуэт сзади, создавая ореол вокруг головы.

Это была она. Его Марина.

Но её лицо… оно было другим. Усталым, осунувшимся. Под глазами залегли тени от хронического недосыпа или от слёз. В глазах не было привычного блеска счастья — там плескалась тревога и какая-то глухая тоска.

— Лёш? — тихо позвала она в темноту кабинета. Голос был тихим и надломленным, лишённым той звонкости, к которой он привык. — Ты здесь? Я слышала какой-то шум… как будто что-то упало…

Он затаил дыхание. Она звала его по имени. Но интонация была чужой. Она звала не его. Она звала того… другого.

— Лёш? Ты в порядке?

В этот момент отчаяние накрыло его с головой — тяжёлая, чёрная волна безысходности такой плотности, что стало трудно дышать. Он понял всё или почти всё.

Его мир разрушен или недоступен. Его место занял захватчик — та жалкая копия самого себя из этого мира отчаяния. А он сам… он теперь призрак в чужом аду.

И тут мысль, холодная и ясная, пронзила его сознание: его просто выкинуло сюда, в эту серую реальность, как вода вытесняет поплавок. Они поменялись местами.

Он должен был ответить ей? Выскочить из тени и закричать: «Марина! Это я! Посмотри на меня!»?

Но что-то его остановило. Взгляд упал на его руки — грязные руки человека из этого мира (он заметил въевшуюся грязь под ногтями). Он посмотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного монитора ноутбука.

Кто он теперь? Алексей из мира А? Или просто безумец в чужом кабинете?

Марина постояла ещё секунду на пороге, всматриваясь в темноту кабинета так пристально, что ему показалось — она его видит сквозь шкаф. Затем тяжело вздохнула — этот вздох был наполнен такой усталостью взрослого человека, несущего непосильную ношу — и закрыла дверь.

Щелчок замка прозвучал как выстрел в этой звенящей тишине.

Он остался один в темноте.

Он сполз по стене на холодный пол и обхватил голову руками так сильно, что стало больно.

Его мир был идеальным до блеска: бежевые стены без единой царапины; дорогая техника на кухне; запах свежесваренного кофе по утрам вместо прокисшей гущи в кружках. Теперь он сидел в грязи этого бетонного склепа.

Его жена была самой счастливой женщиной на свете: её смех звучал как музыка ветра в летний день. Теперь она была несчастна настолько глубоко и безнадёжно, что это чувствовалось даже в её голосе через закрытую дверь — это была усталость человека, который давно перестал бороться за счастье.

И где-то там, в его квартире, другой мужчина целовал его жену и спал в его постели под звуки их песни.

Он поднял голову и посмотрел на чудовищное кресло-резонатор в центре комнаты.

Тот другой пришёл отсюда.

Значит…

Значит, отсюда можно вернуться?

Надежда — крошечная, ядовитая искра надежды — зажглась в его груди одновременно с яростью такой силы, что она физически обожгла горло до привкуса меди во рту.

Он не будет сидеть здесь и ждать конца света или собственного безумия.

Он разберёт эту адскую машину по винтику.

Он поймёт, как она работает.

И он вернёт себе всё то, что у него украли: его жизнь, его дом и его жену.

Даже если для этого придётся стереть чужака из реальности так же легко и безжалостно, как стирают текст в документе перед отправкой на печать.

Следующие несколько дней превратились для Алексея (двойника) в мучительный процесс адаптации к новому аду. Он спал прямо здесь же, на старом продавленном диване у стены кабинета (диван пах пылью и сыростью), укрывшись своей же курткой вместо одеяла. Он почти ничего не ел — нашёл в углу пачку старых крекеров с истёкшим сроком годности и грыз их всухомятку.

Его главной целью стало изучение этого мира через призму того хаоса, что его окружал.

Он начал с дневника этого… другого Алексея. На столе лежал открытый блокнот с записями почерком самого Алексея (но более нервным, дёрганым). Он читал о «сценариях», о «сдвиге реальности», о том, как тот пытался найти песню через интернет («результат: пусто»). Он читал о ссорах с Мариной («Она меня боится»). Каждая строчка была ножом в сердце двойника.

Затем он изучил машину-резонатор по схемам на экране ноутбука (пароль к нему нашёлся написанным на приклеенном стикере — непростительная беспечность). Он понял принцип действия: квантовый мост между сознаниями через нейронный резонанс высокой частоты.

Но самое страшное открытие ждало его не в кабинете.

На третий день он набрался смелости выйти отсюда днём (он боялся встретить Марину ночью). Квартира встретила его убогостью после идеального мира: обои местами отклеились (в их спальне — они были идеально ровными), ламинат на кухне вздулся у раковины (там был идеальный паркет), мебель была старой и разношёрстной (там был дизайнерский гарнитур).

И сама Марина… Она ходила по квартире как тень самой себя из того мира. Она не пела на кухне. Она молча ставила еду (контейнеры с чем-то простым вроде макарон) у двери кабинета. Когда она думала, что её никто не видит (а он наблюдал за ней из-за приоткрытой двери), она смотрела на их свадебную фотографию на стене так долго и печально, что у него сжималось сердце от жалости к ней… к ним обоим.

Однажды вечером он услышал её разговор через стену кухни-гостиной (стены здесь были тонкими).

— Лёша совсем пропадает в этом кабинете… — тихо говорила Марина кому-то по телефону (наверное, подруге). Голос дрожал от готовых пролиться слёз. — Он стал другим… злым… пьёт… Я не знаю, что делать…

Она замолчала на секунду.

— Я боюсь его потерять… Понимаешь? Я боюсь…

Двойник закрыл глаза рукой и прислонился к стене спиной. Он чувствовал себя убийцей этого мира ещё больше, чем захватчиком своего собственного мира там. Он разрушил жизнь этой женщины дважды: сначала тот Алексей своим пьянством и депрессией (вероятно), а теперь он сам своим появлением вытеснил того Алексея окончательно в неизвестность.

Но выбора не было.

Он должен был вернуться домой.

Он начал готовиться к обратному прыжку сразу после того разговора Марины по телефону…

Глава 11. Первые шаги в аду.

Следующая неделя прошла для Алексея как в тумане, сотканном из бетонной пыли, запаха перегретой изоляции и глухого отчаяния. Он превратился в тень, в призрака, обитающего на периферии чужой жизни. Его миром стали четыре стены кабинета, а единственной целью — понять логику этого механического монстра, который отнял у него всё.