Константин Жарких – Песнь Левиафана (страница 8)

Он смотрел на неё и чувствовал одновременно два взаимоисключающих чувства: всепоглощающую любовь и леденящий ужас.

Он любил её здесь так сильно, как никогда не любил там. Потому что здесь она была счастлива. А он был причиной этого счастья (или думал, что был).

Но ужас был в том, что это счастье было построено на фундаменте лжи и… исчезновения человека.

Внезапно он представил себе того, другого Алексея. Не уверенного красавца в поло, которым он стал сейчас. А растерянного призрака, бродящего где-то между мирами без якоря, без тела, без памяти о том, кто он такой. Или ещё хуже — представилось пустое место там, где раньше была жизнь.

Марина заметила его взгляд и перестала смеяться.

— Лёш? Ты чего такой бледный? Ты себя хорошо чувствуешь?

Её голос был полон искренней заботы (здесь она всегда о нём заботилась). Эта забота резанула его по сердцу тупым ножом вины.

— Да… просто голова немного закружилась.

— Может, тебе взять выходной? Отпросись у шефа! Мы могли бы поехать за город или просто поваляться дома…

Она потянулась через стол и накрыла его руку своей ладонью. Тепло её кожи обожгло его. В этот момент он понял страшную вещь: он не сможет уйти отсюда добровольно. Даже если бы захотел вернуться и всё исправить (но как исправить то, чего не понимаешь?), он бы не смог оставить это тепло, эту улыбку, эту жизнь.

Он был заперт в золотой клетке собственного счастья.

Драма усугублялась тем, что радость никуда не исчезла. Вечером того же дня они пошли в кино (он купил билеты на последний ряд), а потом гуляли по набережной, кормили уток и целовались под фонарями так, будто им снова по двадцать лет. И в эти моменты все страхи отступали. Он обнимал её и шептал: «Я люблю тебя», и это была правда. Абсолютная правда этого момента.

Но стоило ей отвернуться или заснуть рядом, как ледяная лапа тревоги снова сжимала его сердце.

«Это не твоё».

«Ты вор».

«Что ты наделал?»

Жизнь превратилась в эмоциональные качели огромной амплитуды. Утром — пик эйфории от её улыбки за завтраком; днём — леденящий страх при виде несоответствия пуговиц на рубашке; вечером — абсолютное блаженство от близости её тела; ночью — кошмарные видения пустоты и исчезнувших людей.

Он начал пить больше кофе (здесь он пил дорогой зерновой кофе из кофемашины), чтобы скрыть круги под глазами от бессонницы. Стал рассеянным на работе (здесь он был успешным инженером). Марина начала замечать его странности.

— Ты какой-то сам не свой последнюю неделю… Ты точно не заболел?

— Всё хорошо… Просто много работы…

Он боялся рассказать ей правду больше всего на свете. Потому что правда означала конец всему этому счастью для неё тоже. Она бы узнала, что её муж — самозванец из другого мира, который занял место исчезнувшего человека ради собственного блага.

И вот однажды ночью он проснулся от собственного крика во второй раз за всё время пребывания здесь (в первый раз это было сразу после перехода). Ему приснилось то самое кресло-резонатор в кабинете его старой реальности. Оно стояло посреди абсолютной пустоты и гудело низким басом, а из него тянулись тысячи тонких нитей-паутинок ко всем счастливым моментам его новой жизни здесь: к их ужинам при свечах; к её смеху; к песне из колонки… И вдруг кресло начало дымиться и плавиться прямо во сне.

Он проснулся в холодном поту.

Марина спала рядом мирно и безмятежно.

Алексей посмотрел на неё спящую и заплакал — беззвучно, чтобы не разбудить её горячими слезами мужчины который украл чужую жизнь и теперь не знает ни как вернуть её обратно ни как жить с этим грузом дальше.

Он получил всё, о чём мечтал там.

Но цена этого счастья оказалась слишком высока для его совести здесь.

Глава 8. Цена билета.

Жизнь Алексея превратилась в изысканную пытку. Это было счастье, натянутое на каркас из колючей проволоки. Дни текли золотым, медовым потоком: завтраки с Мариной, её смех, звенящий на кухне, запах свежесваренного кофе, совместные походы в кино, где они, как подростки, держались за руки на последнем ряду. Вечером — тихие ужины, разговоры ни о чём и обо всём, и та самая песня, которая теперь играла фоном их идеального бытия. Он получил всё, о чём мечтал в своей серой реальности. Он получил её.

Но под этой сверкающей поверхностью текла река ледяной тревоги. Она начиналась каждое утро с лёгкого укола вины, когда он видел её счастливое лицо, и к вечеру превращалась в бурный поток паники, который он топил в её объятиях и поцелуях. Он жил взаймы. И кредитор уже стучался в двери его сознания.

Мысль о том, что его двойник был «стёрт», как ненужный текст в документе, не давала ему покоя. Она была слишком буквальной, слишком страшной. Сознание отказывалось принимать идею полного небытия для другого человека. Но что тогда? Что с ним стало?

Алексей начал уходить с головой в изучение. Не в физику или программирование — здесь он был всего лишь пользователем чужой жизни. Он начал копаться в себе. В своей памяти. В тех самых «артефактах», которые поначалу списывал на усталость.

Он завёл на рабочем ноутбуке зашифрованный файл. Назвал его «Дневник сбоев». Туда он записывал всё.

* Рубашка: пуговицы перламутровые (здесь) / белые (я помню).

* Отпуск: Италия (её слова) / Греция (моя память).

Список рос с пугающей скоростью. Это были не просто ошибки памяти. Это были шрамы на ткани реальности. Следы борьбы. Следы вытеснения.

Вопрос, который мучил его больше всего, обретал форму ядовитого кристалла в мозгу: что произойдёт, если он вернётся?

Эта мысль приходила к нему по ночам, когда Марина тихо посапывала рядом, доверчиво положив голову ему на плечо. Он представлял себе это как переключение тумблера.

**Сценарий А:** он возвращается в свой кабинет. Кресло-резонатор гудит. Он открывает глаза в своём мире… и что? Двойник материализуется здесь? Воскреснет из небытия и войдёт в спальню, где Алексей только что целовал его жену? Эта картина вызывала у него животный ужас собственника и предателя одновременно.

**Сценарий Б** (более вероятный и оттого более страшный): он вернётся, а двойник… так и останется стёртым. Или окажется запертым в той серой реальности, в его теле, один на один с разрушенной жизнью и безумной Мариной из того мира.

Он хотел всё исправить. Искренне хотел. В первые дни он даже думал о том, чтобы найти способ «вернуть» двойника, как восстанавливают файл из корзины. Но эта мысль жила недолго.

Потому что рядом была она.

Однажды вечером они сидели на балконе их квартиры на пятнадцатом этаже. Город внизу переливался огнями, как россыпь алмазов на чёрном бархате. Марина положила голову ему на плечо.

— Я так счастлива сейчас, — прошептала она. — Последние недели… это как будто мы снова влюбились.

Её слова были бальзамом на его раны и солью на них же одновременно. Он обнял её крепче, вдыхая аромат её волос — тот самый шампунь с нотками лаванды.

— Я тоже, — выдавил он из себя. Голос предательски дрогнул.

В этот момент он сделал свой выбор. Не сознательно, не подписывая бумаг кровью. А просто позволив страху и эгоизму взять верх над совестью.

Он не хотел возвращаться.

Он не хотел возвращаться в мир остывшего кофе и оплавленных микросхем. Он не хотел возвращаться к той Марине — уставшей, молчаливой, чужой. Он не хотел быть тем Алексеем — сломленным, одержимым призраком песни.

Он хотел остаться здесь.

С ней.

В этой жизни.

Но цена этого выбора была чудовищной. Чтобы оправдать себя (а человек — удивительное существо, способное оправдать что угодно), он начал выстраивать логическую защиту.

«Я не стирал его намеренно», — шептал ему внутренний голос. — «Это был побочный эффект квантового перехода. Законы физики этого мира… Они сами вытолкнули лишнюю переменную».

«Я даю ей больше счастья, чем он», — говорил другой голос, более циничный. — «Посмотри на неё! Она сияет! Разве не это главное? Разве цель не оправдывает средства?»

«А может… может его и не было? Может, это просто был сбой моей памяти при переходе? Галлюцинация?»

Эта последняя мысль была самой сладкой и самой опасной ложью. Она позволяла ему спать по ночам.

Но шрамы реальности продолжали кровоточить.

Как-то раз они разбирали старые вещи на антресолях. Марина нашла коробку со старыми фотоальбомами.

— О! Смотри! Наш первый Новый год вместе! Помнишь эту дурацкую шапку Деда Мороза?

Она протянула ему фотографию. На ней был он — его двойник — и она. Они смеялись. Но что-то было не так. На заднем плане стояла искусственная ёлка.

Алексей помнил их первую ёлку — она была настоящей, они покупали её на базаре у деда в валенках, и она осыпала иголками весь пол.

Он посмотрел на фото внимательнее. Ёлка была искусственной. Стеклянные шары висели слишком симметрично.

— Да… помню… — соврал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Это была последняя капля. Фотофакт невозможно было списать на усталость или плохую память. Это было материальное доказательство подмены.