Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 23)

Но первая любовь не сдаётся так легко. После периода брожения товарищи по партии убедили и Бенгта, и себя, что СССР пережил болезнь роста. Возобладало мнение, что дальше дело пойдёт в гору. Дед Ребекки оправился от удара и занялся коммунизмом с удвоенной силой. В ноябре его колонку о героизме, с которым советские танки давят фашистский мятеж на улицах Будапешта, напечатала газета «Ню даг».

А летом 57-го его делегировали в Москву. Да-да-да, на тот самый фестиваль молодёжи и студентов.

Так среди фестивальных детей оказался Рогер Линдберг, ныне доцент философии Кёнигсбергского университета им. И. Канта. С Рогером, если помните, мы уже познакомились в Каштановой аллее.

Мама Рогера, Татьяна Никитична Линдберг, в девичестве Сухова, в 57-м году была третьекурсницей в огромных очках. Её прикрепили к группе шведов и сказали переводить. Таня никогда раньше не видела живого шведа и впервые слышала живую шведскую речь. Переводила, что могла. Когда не могла, страшно краснела. Сердобольные, наивные, восторженные шведы махали руками и старались говорить медленно и раздельно, как на пластинке, и заверяли её, что она отличный переводчик, просто у них у всех ужасные региональные диалекты. Особенно горячо за свой диалект извинялся большеглазый Бенгт, который постоянно строчил в блокноте зарисовки о мире и дружбе на улицах Москвы, полные непонятных прилагательных. Он зачитывал их вслух, как бы для всех, но поднимая глаза только на неё. От этого самая страшная Танина проблема делалась страшнее. Все трудности перевода бледнели в сравнении с тем, что у неё было только одно выходное платье – жёлтое в крупную чёрную горошину.

На собрании перед началом фестиваля таким, как она – приезжим отличницам, жившим на стипендию и редкие триста рублей из какого-нибудь Джезказгана, – дали комсомольский наказ: ни в коем случае не создать у иностранцев впечатление, что советской студентке нечего надеть. Туалеты для неимущих переводчиц готовили всем общежитием. Подключили сокурсниц-москвичек – тех, что жили в заоблачных квартирах, с родителями, от любезности которых всегда хотелось провалиться сквозь паркетный пол. Каждой переводчице без особого труда собрали комплект из четырёх-пяти платьев, которые следовало чередовать. Трудности возникли только у Тани Суховой.

Вопреки полуголодному детству, вопреки индустриальному зловонию, она тянулась вверх, пока не переросла всех девочек, всех мальчиков и всех взрослых мужиков в округе, – и только тогда, на отметке в метр восемьдесят шесть, природа сжалилась над ней. Девчонки-сокурсницы задирали головы, когда разговаривали с Таней. Самая высокая была ниже её на полголовы. Напяливать их платья было всё равно, что лезть в форму, которую Таня носила в пятом классе.

Первые дни фестиваля она проходила в своём жёлтом наряде. Один раз чуть не упала в обморок, когда шведы купили ей очередное мороженое на палочке, и огромный комок сорвался прямо на юбку. К счастью, в ту же ночь соседки закончили шить ей новое платье, на которое пошли сразу два старых сарафана одной из москвичек. Ко второй неделе фестиваля подоспело и третье платье, светло-голубое, с зелёным поясом. Его сшили из чьей-то фамильной скатерти.

Нетрудно догадаться, что пятьдесят лет спустя Татьяна Никитична скажет кёнигсбергскому телевидению:

— В моей жизни не было платьев прекрасней тех, фестивальных.

После трёх с лишним лет учёбы, писем, бумаг и гадких бесед с людьми в кабинетах Таня Сухова стала Таней Линдберг и уехала в Швецию. Рогер, первый ребёнок Линдбергов, родился 13-го апреля 1961-го (он стал бы Юрой, если бы в местном приходе не отказались регистрировать «неподходящее» имя). В тот вечер счастливый Бенгт и несколько поддатых товарищей по партии долго маршировали по улицам, размахивая советским флагом и оглашая Мальмё воплями о скорой победе коммунизма во всей Солнечной системе.

Бенгт Линдберг не знал, что это лебединая песня его краснознамённой молодости.

Дальше были пелёнки и Берлинский кризис. За ним Карибский кризис. Была карьера юриста, второй ребёнок, тридцать лет, залысины и счастливые клиенты, удравшие из ГДР. К шестьдесят восьмому году дед Ребекки возненавидел и коммунизм, и всё, что его олицетворяло. Он стал выходить из себя, когда жена разговаривала с детьми по-русски.

В конце августа 68-го, буквально за неделю, семья развалилась окончательно. Это на суде истории могли судить Брежнева и Капека. В квартире Линдбергов за удушение Пражской весны ответственность несла лично Таня. Она отвечала за то, что коммунизм перекрыл себе последний кислород. За то, что коммунизм вонял портянками и танковым топливом. За то, что в лапах русских учение Маркса стало переизданием московской сказочки о Третьем Риме, а затем и вовсе оказалось религиозным  вздором, христианством в научном фантике. Таня была виновата даже в том, что юный Бенгт повёлся на всё это. Неделю в квартире Линдбергов без конца орали и плакали. Дело едва не дошло до рукоприкладства.

Рогер к тому времени был необратимо двуязычен и после развода остался с матерью. Его младшую сестру, тётю Ребекки, Бенгт забрал к себе. Выучить «мамин язык» до конца она не успела. Когда из Кёнигсберга приезжают журналисты, она внимательно слушает их вопросы, кивает и отвечает по-английски.

В семейной жизни Рогера сценарий повторился с зеркальной точностью: ему досталась девочка, Ребекка. Жене отошёл второй ребёнок, мальчик. Он тоже не говорит по-русски. Развод состоялся в 91-ом – по чистому совпадению. Ни Россия, ни коммунизм, ни крах коммунизма не виноваты в том, что Рогер стал отцом-одиночкой.

Если вам никак его не представить в этой роли, я, во-первых, напомню, что Рогер всё-таки швед. А во-вторых, помогу. Вообразите длинного, худого типа тридцати лет от роду в семейных трусах. В шесть сорок пять утра, изнасилованный будильником, он сползает с дивана и ковыляет варить кашу. Пока вода медленно греется на электрической плите, принимает душ. Моет, главным образом, голову. Побриться не успевает. После душа бухает в воду овсяные хлопья и пропускает через соковыжималку три апельсина. Выпивает огромную кружку чёрного кофе (помешивая кашу). Заедает яблоком. Приготовив завтрак, идёт в комнату. Там, поперёк бывшей супружеской постели, сопит Ребекка, которой только исполнилось шесть. Рогер нащупывает рукой магнитолу. Из тихого кассетного шипения выскакивает ползучий бас композиции Close to Me ансамбля The Cure.

На первой строчке припева Рогер включает свет.

— Нееееей. – Ребекка мотает головой, не открывая глаз.

— Да, – говорит Рогер.

Он одевается, пока Ребекка ковыряет ложкой кашу и без конца бухает в неё брусничное варенье. Он сгребает с пола проверенные сочинения гимназистов. Суёт в портфель. Проверяет ещё одно, умещая на полях размашистые комментарии. Бросает в рот жвачку. Причёсывается (рукой). Инспектирует Ребекку: каша в компосте (≥80%), посуда в посудомойке (вся), зубы почищены (щёткой), одежда надета (кроме свитера). Натягивает на неё свитер.

— Косички. – Ребекка зажимает в кулаке прядь своих волос.

— В среду, – говорит Рогер.

Они влезают в куртки и выходят во двор, где стынет теплолюбивый фиат с длинной ржавой царапиной на боку. Пять минут на прогрев, три минуты до садика, потом семнадцать до гимназии, полной подростков, исповедующих грандж и невыносимых в эксплуатации. После подростков университет, библиотека и диссертация. Однако это уже другие роли Рогера. Их представить несложно.

И причём же, спросите вы, здесь Кёнигсберг? Чем таким кончилось образцовое шведское отцовство Рогера?

Ну, во-первых, не «чем», а «кем». Девушкой по имени Наташа Киракосян. Той самой, с пятисотрублёвой купюры. Они с Рогером писали диссертации у одного научного руководителя.

— Рогер!!! – крикнула Наташа в один промозглый октябрьский день с другого конца университетской стоянки. – Они только что дату назначили! Он будет! Будет!!!

Напомню: 15 октября 1992 года калининградский парламент большинством в три голоса решил провести референдум – тот самый, который задним числом переименовали в Плебисцит, чтобы как-то отличать от двадцати пяти проведённых позже.

Ну, шут с ним, пусть будет Плебисцит. Главное, что 24-го января 83% жителей города и области, распалённые истерическими дебатами и мордобоем в прямом эфире, дошли до ближайшей школы, чтобы проголосовать за «широкий суверенитет» (51,1%), против него (46, 7%), воздержаться (0,2%) и неправильно заполнить бюллетень. Теперь в Кёнигсберге 24-го января салют и вручение госнаград деятелям культуры. Иными словами, День независимости. Хотя собственно независимость наступила осенью, под шумок. Точнее – под танковый обстрел Верховного Совета в Москве.

Тогда же утвердили решение ознаменовать годовщину Плебисцита акцией по раскрутке нового государства. Акцию назвали, естественно, «День Янтаря». Угрохали несколько процентов бюджета на рекламу в иностранных эфирах.

Реклама обещала: в «День Янтаря» (21.01 94) по всей Калининградской области и в дюжине иностранных столиц (Москва в это число, ясное дело, не попала) откроются пункты, где любой совершеннолетний желающий сможет записаться в граждане «Республики Западная Россия». Для этого требовалось предъявить удостоверение личности и уплатить тридцать немецких марок в пересчёте на местную валюту. Взамен обещали красивый паспорт и «набор гражданина Янтарной республики». Десятью годами позже этот набор окрестили бы «стартовым пакетом».