Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 22)
Он помнит шкоду, которая стукнула его в зад. Она стояла на тротуаре, боком прижимая к треснувшей витрине «Сведбанка» урну для мусора. Водитель шкоды был одним из тех двоих, вынувших его из машины.
Он помнит сааб, который врезался в чёрный пежо, а потом смял край узорного ограждения вдоль одной из улиц. Водитель сааба, коротко стриженая женщина с кольцами в ушах, пошатывалась у расквашенного капота. Она прижимала руки к вискам и качала головой, не замечая крови из носа, разбитого подушкой безопасности.
Он никогда не забудет сам чёрный пежо, который дважды стукнул его на развороте. После удара сааба пежо вылетел на тротуар, чтобы там проползти ещё десяток метров и упереться в скамейку, занятую стариком в бейсболке. Старик, бомжеватый и везучий, сидел на дальнем конце скамейки. Он отделался испугом и разбитыми бутылками в своём пакете – от удара их смело на асфальт. Когда Митю подвели к нему, он жалобно, но бойко матерился, показывая на женщину за рулём.
— … девчонку-то, ебать-копать, девчонка-то пиздец, ни хуя там не дышит, ребята, девчонка – сижу, ни хуя никого не трогаю, а тут ни хуя себе – да скорую ж, ебать-копать, ребята! Скорую вызывайте, а то девчонка-то…
— Успокойся, отец, вызвали уже. Ты сам-то как?
— Да хули мне станется, ребят, вы девчонку лучше…
А когда Митя закрывает глаза, ему ничего не стоит увидеть следующую сцену, как будто всё было пять минут назад:
Водитель шкоды сдёргивает с него куртку, потом снимает свою, стелет обе на тротуар, открывает дверь пежо, высвобождает обмякшее тело из ремня безопасности, выкладывает его на расстеленные куртки, осторожно убирает с лица девушки окровавленные волосы и, застыв на корточках, шипит, как воздушный шарик, у которого развязалась нитка.
— Вот-те и чижик-пыжик. Это ж эта… Ребекка. Вчера ещё дочка смотрела передачу с ней…
Потом поднимает глаза на Митю.
— Ну что, мудила грешный. Аминь тебе. Полный.
Генин таксист получил на чай половину счётчика. Он получил бы и больше, если бы Гена не знал себя как облупленного и не оставил бумажник в квартире брата. С собой взял как раз – чтобы сперва комфортабельно напиться, а после дозировать алкогольную щедрость.
Есть и другие «бы». Брат ушёл на работу полшестого. Его жена сидела с ребёнком. Гена, один на полу гостиной, проснулся бы в прекрасном настроении. Ни в коем случае не ранее десяти. Минут пятнадцать он бы сонно ворочался в своём спальнике, похрапывая от удовольствия. Минут пять просидел бы на унитазе, просветлённый и воздушный. Мило общался бы с женой брата. Скорчил бы уморительную рожу малышу. Пил бы сладкий чай, предаваясь воспоминаниям о полуфинале и пьяной испанке с увесистым бюстом. И так далее.
— Генка! – услышал он в шесть пятнадцать вместо всех этих бы. – Генка! Тебя по телеку показывают! Вместе с приятелем твоим!
Гена разлепил глаза.
— Чего?
— Смотри!
— … пересекли границу РЗР вчера после полудня, – вспыхнул домашний кинотеатр на стене гостиной.
Говорила плотная брюнетка с треугольным подбородком – та, что обычно ведёт утренние новости на КТВ-1. Внизу бежала строка: «РЕБЕККА В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ ПОСЛЕ ДВУХЧАСОВОЙ ОПЕРАЦИИ». На левой половине экрана менялись фотографии, все как одна леденящие кровь:
Голубая тойота, снятая автоматической камерой на выезде из Тильзита («Превышение скорости на 23,4 км/ч»).
Та же тойота, немного смазанная, снятая вечером на улице Кёнигсберга («Превышение скорости на 29,2 км/ч»).
Та же тойота, изрядно побитая, бодается со светофором.
Испуганный вспышкой Митя в одной футболке, с чьей-то рукой на предплечье.
Он же в милицейском микроавтобусе.
На этом снимке подборка пошла по новому кругу. Гене сделалось дурно. Первая фотография была ужасней всех: голубая тойота на паспортном контроле у моста через Неман, снятая чуть сверху, в анфас. Две знакомые рожи за лобовым стеклом. Обе лыбятся в сторону.
В стороне, вспомнил Гена, стояла прекрасная пограничница.
— … как и подавляющее большинство российских туристов, оба псковича находятся в РЗР без специального разрешения Министерства внутренних дел России и, таким образом, нарушают российское законодательство. Напомню, что второй молодой человек, судя по всему, не находился в машине во время аварии. Мы пытаемся с ним выйти на связь, но пока безуспешно. Также мы ждём первый официальный комментарий директора «Янтарьгаза», господина Рыбакова. Как нам сообщают, господин Рыбаков уже знает о случившемся и выразил готовность встретиться с предполагаемым виновником трагедии…
Гена похлопал себя по трусам. Нагнулся к вороху одежды у изголовья спальника.
— … Батарейка села, – выдохнул он, докопавшись до мобильника. – А чего случилось-то? Чего шуму столько? Ну, въехал Митька в светофор…
— Читать умеешь? – Брат махнул пультом в сторону экрана. – Митька твой чуть Ребекку не похерил. Не известно ещё, выживет или нет.
— Мишка, не смей так говорить! – всхлипнула жена за его спиной. – Конечно, она выживет! Чёрт бы побрал Митьку вашего…
Она тёрла ладонью заплаканные глаза. В другой комнате постепенно набирал децибелы солидарный рёв.
— Видел, как местное население колбасит? – сказал брат. – Я б на твоём месте платье надел бы и бороду накладную. – Он изобразил длину бороды. – А лучше вообще не выходи на улицу. Попадёшь под раздачу, никто не спросит, сидел ты там в машине или не сидел.
Гена не смог ничего сказать.
— Ладно, следи за событиями. – Брат протянул ему пульт. – Мне бежать надо… Элька, я набросал себе список, чего надо купить. Глянь, может, забыл чего. И этот – сок ему – «Гербер» грушевый и «Мистер Соскин» овощной? Или наоборот? Не могу запомнить нифига…
— Сейчас, подожди уж теперь… Ну бегу, бегу! Горюшко ты моё горемычное…
В самый зубодробительный момент, когда плач уже заглушил оба телевизора, сквозь него прорезалась бодрая трель братовского айфона. Канал КТВ-1 выходил на связь с Геной.
Начиная с этой главы, мы увязнем в героической попытке объяснить народное обожание. Об успехе нашего предприятия судить читателю. Впрочем, даже если нам суждено обломать об феномен всенародной любви всю объяснялку, заранее утешимся тем, что всё же попытались.
Ведь сколько раз, коль опять пошёл такой разговор с аудиторией, мы даже и не пытались?
Вот ты, я хорошо помню, хотела рисовать иллюстрации к детским книжкам. А вышла в тим-лидеры на заводе, который делает сладенькую водичку тёмного цвета. Ты пыталась не бросить рисовать?
А ты чего киваешь, вице-президент по операционной деятельности? Ты мечтал открыть ресторан «Хлеб и вино» на улице Красного Курсанта. С пекарней и винным фолиантом, чтоб можно было читать, как интеллектуальную прозу. Я помню твою эсмэску, когда ты набрёл в Лондоне на похожее место: «нашёл цель в жизни, плакаю от счастья». Твой набросок бизнес-плана у меня до сих пор где-то висит на старом адресе. Так ты как? Пытаешься забить на свою карьеру?
И ты в сторону не гляди, счастливая мать. Ты пыталась не дать этому хмырю манипулировать тобой? Пыталась не «слушать сердце»? Попробовала не бросить ради него работу, от которой, по твоим же словам, было легко вставать по утрам? Когда хмырь, уже не притворяясь, бросил тебе в лицо, мол, куда ты, сука, от меня денешься, беременная и безработная, в тридцать четыре года, в чужой Москве, – ты сделала попытку дать ему коленом по яйцам, как Вовке Фирсанову в девятом классе? Потом одеться, выйти на лестницу и позвонить кому-нибудь? Мне, на худой конец?
Про себя даже не начинаю. Не закончить будет.
Ребекка живёт немного по-другому. И выглядит при этом так, как выглядит (наберите в гугле «Ребекка Линдберг» и посмотрите картинки). Я бы уже из-за этого в неё влюбился, если б знал поближе. Но у жителей РЗР, т. е. у народа, есть и другие причины для обожания.
Во-первых, семья. Начать надо с деда. Дед Ребекки – сын священника из городка Вильхельмина на севере Швеции. У Ребекки на сайте можно найти его фотографию, помеченную 56-ым годом: нескладный большеглазый юноша в плохо сидящем костюме, с прилизанными кудрями и провинциальным огнём в глазах. Снимок сделан за неделю или две до XX-го съезда КПСС.
Это теперь пенсионер Бенгт Линдберг (лысый и одетый в недешёвые рубашки) голосует за самую правую из вменяемых партий. Тогда, в 56-ом, студент Бенгт Линдберг верил в коммунизм и учил русский. По ночам писал полемические статьи в студенческую газету. Правящие социал-демократы в этих статьях выходили бесхребетными оппортунистами; министры из «Крестьянского союза» – латентными нацистами. Первые сообщения шведской прессы о том, что Хрущёв на тайном заседании разоблачил Сталина, дед Ребекки заклеймил как новый эталон гнусности в буржуазной пропаганде.
Тем временем представителей шведской компартии пригласили в советское посольство, чтобы ознакомить с содержанием речи тов. Хрущёва. Шок расходился кругами по воде. Бенгта накрыло днём позже. Земля под ногами накренилась, но до июня в страшной новости ещё оставался какой-то элемент слуха, какая-то хилая надежда на опровержение. В июне текст речи вышел в «Нью-Йорк Таймз». Когда Бенгт разобрал все английские слова и захлопнул словарь, он расплакался прямо в читальном зале университетской библиотеки. Он не плакал с такой мальчишеской горечью, не чувствовал такого жгучего унижения с тех пор, как фрёкен Хольмстен прямо у доски спустила с него штаны. (И её даже не уволили. Были же времена в Шведском королевстве. Как тут не станешь коммунистом?)