Константин Зарубин – Миквархар. Кёнигсберг дуз пуа. Альтернативно-историческая проза (страница 24)

В День Янтаря Рогер прогревал фиат дольше обычного.

Из попытки надышаться перед сменой вех его вывела Ребекка:

— Па, ну поехали. – Она пихнула его в бок. – Ты обещал Наташе.

Наташа Киракосян так и не дописала свою диссертацию. Она вернулась в Кёнигсберг сразу после объявления даты референдума, чтобы раздавать листовки и ходить по квартирам, расписывая населению будущие прелести независимости. Население охотно слушало (по крайней мере, делало вид) и предлагало чай с печеньем, потому что Наташина славяно-армянская прелесть была хорошо видна и в настоящем.

В конце декабря Рогер оставил Ребекку у бабушки и поехал в Кёнигсберг. Он не ступал на территорию СССР с 76-го года; его передёргивало от тоски по Наташиному телу; его распирало от скептических колкостей в адрес калининградской независимости. Из этих ингредиентов получился самый новогодний Новый год в его жизни: кочевой, многодневный, заправленный сексом, нашпигованный спорами до потери голоса, залитый литрами «Советского шампанского» и пахнувший конопляным дымом, тогда ещё нелегальным, но уже доступным на каждом втором углу.

Потом, за неделю до референдума, Наташа последний раз приехала в Швецию. Она провела три дня в его квартире, но не с ним, а с Ребеккой. Днём она помогала Ребекке прогуливать школу и валяться в свежих сугробах. Вечером пересматривала с ней «Принцессу-невесту». Ночью спала, держа её в охапке, лицом к двери, в которой то и дело бессловесно маячил изнемогающий Рогер.

Их последний спор начался прямо в машине, по дороге из аэропорта, и закончился через час на кухне, в присутствии Ребекки. Окей! орал тогда Рогер. Если эта независимость протянется больше месяца! Если в течение месяца твоих фридом-файтеров не повяжут и не повезут в Москву на геликоптере! На вертолёте, поправила Наташа. На вертолёте!!! поправился Рогер. Что тогда? спросила Наташа. Тогда! продолжил Рогер. Тогда я обещаю, что сам! Лично! Перееду в Калининград! С Ребеккой вместе!

Маловато будет, сказала Наташа. Обещай ещё прочитать «Критику чистого разума» до конца.

Обещаю! рявкнул Рогер. По-немецки!

Ура!!! Ребекка повисла у него на шее. Мы будем жить с Наташей!

Посмотрим на папино поведение, сказала Наташа.

Смотреть на папино поведение Ребекке пришлось в одиночку. Утром 21-го января, за три дня до референдума, Наташа улетела обратно в Кёнигсберг. На следующее утро тело Наташи, полураздетое и изуродованное ножевыми ударами, нашла пенсионерка, гулявшая с таксой на острове Канта.

Сторонники независимости выстроили свою кампанию вокруг нехитрого лозунга «Будь свободен!» В их главном ролике замогильный голос повторял «будь свободен от…» – и шла видеочереда гадостей, безоговорочно приписанных Москве. Там было всё: от взорванных церквей и массовых репрессий до шоковой терапии и бандитского капитализма.

Ролик был сделан на коленке. Что гораздо хуже, в его первую версию затесался фатальный политический ляп: в перечне московских гадостей мелькал Балтийский флот. Он, по словам голоса, разрушал «уникальную природу области». После двух показов кто-то взялся за ум, кусок про флот вырезали, но рекламное слово не воробей – особенно когда оно подхвачено противником, переврано, распечатано и засунуто в каждый почтовый ящик.

Даже те жители области, которые радели за экологию, презирали Москву и никак не были связаны с флотом, в глубине души по-детски любили большие корабли и бравых мужчин в бескозырках. Ни бесконечная ротация исправленного ролика, ни антимосковский уклон на областном телевидении, ни клятвы «Балтийской партии», что флот никуда не денется, а Москва будет платить миллионы за аренду гаваней, – скорее всего, ничего бы не помогло. Опрос, который провели немцы за неделю до референдума, сулил шестипроцентный крен в сторону России.

Убийство Наташи Киракосян накренило Калининградскую область в другую сторону. Экспертиза не нашла следов сексуального насилия. Слова «Будь свободна!», вырезанные на спине, были видны без экспертизы.

В общем, 21 января 94-го, в незабвенный день раздачи кёнигсбергского гражданства, у Рогера не было выбора. Философ сказал – философ ээээ мммм нууу так сказать понимаете ли в определённом смысле и некотором роде сделал.

— Па, ну поехали. – Ребекка заметила, что прогревание фиата затягивается, и пихнула отца в бок. – Ты обещал Наташе.

— Ja, det kanske jag lovade… – сказал Рогер. – Обещал-обещал, то есть!

— Щелбан за шведский! – обрадовалась Ребекка.

Рогер послушно подставил лоб.

Стокгольмский пункт приёма в граждане Кёнигсберга нашёлся в арендованной кофейне на Хёгберйсгатан. Витрину облепили кривоватыми постерами на трёх языках: «Здесь можно стать гражданином Янтарной республики. Добро пожаловать в будущее Балтики!»

Внутри почему-то играл рэгги с французским текстом. Людей оказалось меньше, чем Рогер ожидал, но больше, чем он боялся. Двух немолодых женщин обслуживали у длинной стойки. Ещё человек десять, все студенты на вид, скованно пили кофе в ожидании своей очереди. Слева от входа мужчина с южнославянским лицом получал из рук конопатой шведки жёлтую папку – судя по всему, тот самый набор гражданина.

— Hejsan, – отвлеклась шведка. – Добро пошаловат! Ta en lapp ur lådan och ställ er i kön, – она показала на картонную коробку справа от входа.

Ребекка вытащила из коробки квадратный листок. Номер был написан синим фломастером. 76.

Круглые часы над входом показывали начало второго.

Получение гражданства началось с безутешных слёз. Молодой человек Вильхельм, грузный и красный от перманентного смущения, объяснил, что дети могут получить гражданство только в присутствии или с письменного согласия обоих родителей. Ребекка заревела в голос. Лицо Вильхельма сделалось пунцовым. Казалось, он сам вот-вот расплачется. Рогер поклялся, что мама в курсе, и пообещал прислать по факсу или же лично завезти её согласие. Он изо всех сил подмигивал Вильхельму, он корчил заговорщицкие рожи, но тот лишь опускал глаза и бормотал извинения, пока девушка, стоявшая с ним за стойкой, не взяла Ребекку за руку и не повела её в комнатку, где работал фотограф.

Паспорта пришли через три дня в большом жёлтом конверте. Они были напечатаны на дешёвой бумаге с едва различимыми водяными знаками. На голубой обложке красовался якорь. «Дорогой гражданин Республики Западная Россия!», восклицал несуразный текст на форзаце. «С Вас начинается история новой страны и новой надежды…» В тексте Рогер нашёл две опечатки.

(Позже выяснилось, что опечаток три, а якорь расплывается от одной капли воды. Эти детали, однако, только усиливают раритетность. Непогашенный экземпляр «плебисцитного» паспорта в хорошем состоянии можно продать за двести-триста евро. Паспорт Ребекки – на фотографии у неё распухшие глаза и надутые губы – ушёл с благотворительного аукциона за сто семьдесят тысяч кёнигсбергских рублей.)

В индивидуальный набор гражданина входили:

1) Глянцевый путеводитель по Калининградской области, англоязычный и неряшливо свёрстанный. После паспорта, впрочем, он казался образцом полиграфического искусства.

2) Русско-шведский разговорник 86-го года издания, с фразами вроде «Я активист комсомольской организации нашего завода».

3) Разрешение на открытие частного предприятия с уставным капиталом до ста тысяч немецких марок, уже осенённое печатью и неразборчивой подписью. Пустоту в графе «Имя предпринимателя» нужно было заполнить самостоятельно.

4) Конверт с маркой, адресованный «Председателю правительства Республики Западная Россия». В конверте лежали три листка в линеечку и просьба слать рацпредложения по превращению РЗР в «жемчужину Балтийского моря».

5) Билет в один конец на паром Стокгольм-Кёнигсберг.

К билету прилагалось пояснение, что линии Стокгольм-Кёнигсберг пока не существует. Её открытие «планируется в апреле 1994 года».

На самом деле паром начал ходить в июле 96-го. Зато прямой авиарейс запустили двумя годами раньше. Когда Рогер защитился, дочитал «Критику чистого разума» (по-немецки) и выбил из Швеции грант на работу в Кёнигсбергском университете, он отнёс билеты на грядущий паром в только что открывшееся посольство. Взамен получил два авиабилета на следующий вторник.

Так Ребекка наконец прилетела в Кёнигсберг.

Ей было девять лет.

В аэропорте бушевал капитальный ремонт, оплаченный немцами. Журналисты стояли в ряд на выходе из зелёного коридора. Там же улыбалась Светлана Бухгальтер, тогда ещё полненькая и способная прилюдно нервничать.

— Добро пожаловать в Кёнигсберг! – Одним скачком она перегородила Ребекке и Рогеру путь к бегству. – Дорогой Рогер Бенгтович! Дорогая Ребекка! От имени правительства ээээ нашей страны, я хочу поприветствовать вас эээ…

В 94-ом Бухгальтер была пресс-секретарём премьера.

Ребекка спряталась за Рогера и вцепилась в карманы его пиджака.

— Папа, это они из-за Наташи пришли? – спросила она по-шведски.

Рогер заглянул себе под мышку.

— Наверно.

— … Что-то не так? – всполошилась Бухгальтер.

— … Я не хочу с ними разговаривать, – едва разобрал Рогер сквозь жужжание дрелей.

— Но Бека, это же… некрасиво, – сказал он с сомнением.

— Но мы же их не звали.

— У них работа такая.

— Скажи им… Скажи, что я по-русски не говорю.

— Ну ты даёшь. Только прилетели, и сразу врать?

— Они сами всё врут. Я же подглядела, что ты читал в самолётной газете. Они говорят, что ты бросил Наташу. Что ты плохой папа. Что ты плохой учёный. Что тебя не надо было…