Константин Воскресенский – Любовь до гроба (страница 3)

Нечаев достал блокнот. Не открыл – подержал в руке.

– Давность, – сказал он.

– Свежие. Несколько часов до смерти, не больше. – Пауза. – И ещё по старым – есть.

– Какие.

– Старые переломы рёбер, заросшие. Два или три. Давние, годы. Гематомы разной давности на теле – некоторые свежие, некоторые недельные. Там… – она замялась, подбирая служебное слово, – там картина не первого эпизода, Серёж. По крайней мере, так читается.

Нечаев постоял с блокнотом секунду. Потом раскрыл его, написал одно слово и закрыл.

– Спасибо, – сказал он. – Заключение когда?

– Сегодня после обеда отпишу предварительное. Окончательное – после гистологии, недели через две.

– Хорошо.

Он положил трубку и остался стоять.

Он постоял ещё полминуты, потом снял трубку и набрал Скворцова.

– Владимир Михайлович. По ночной на ул. Горького – вскрытие показало не падение. Множественные травмы, разрыв печени. Передавайте мне, я уже еду.

На том конце что-то спросили. Нечаев ответил «да», ещё раз «да», выслушал, сказал «хорошо» и положил трубку.

Лапин всё это время не поднимал глаз от телефона. Но Нечаев знал, что он слышал каждое слово, – Лапин был из тех людей, которые умеют слушать, не показывая, что слушают. Это была его форма уважения. Иногда – удобная форма невмешательства.

– В МВД поедешь? – спросил Лапин, когда Нечаев снял с вешалки куртку.

– Да. Виктора уже туда везут.

Лапин провёл пальцем по экрану. Таблица чемпионата сменилась другой таблицей.

– А. Ну да. – Пауза, короткая, но заметная. – Бытовое.

Взял блокнот, сунул во внутренний карман.

– Сроки-то нормальные, – добавил Лапин, не поднимая глаз. – Подождём экспертизу, оформим.

Нечаев посмотрел на него – одну секунду, не дольше, – потом на кружку с чаем на краю стола, потом на дверь. Ничего не сказал. Вышел.

Лапин поднял глаза только тогда, когда за Нечаевым закрылась дверь. Посмотрел на кружку. Встал, подошёл, взял её, вылил в раковину в углу, сполоснул, поставил обратно на стол донцем вниз. Вернулся за свой стол.

Открыл чемпионат.

Кабинет в территориальном отделе МВД был тот, в каких работают следователи второго года: серый линолеум, сейф с облупленной краской, календарь ФСИН на стене с изображением храма на фоне зимнего леса, электрический чайник на подоконнике, у которого один бок оплавлен – давно кто-то забыл его включённым пустым. В комнате пахло старым табаком и нагретым линолеумом. Под потолком тихо и ровно гудела лампа дневного света. Окно было закрыто – наглухо, на шпингалет – и утреннее солнце уже лежало на подоконнике, на боку оплавленного чайника.

Виктор сидел на стуле у стены.

Он сидел в той же позе, в какой сидел ночью на кухне, – руки на коленях ладонями вниз, плечи опущены, взгляд в пол, – но стул под ним был другой: дешёвый, железный, с фанерным сиденьем, и на этом стуле он выглядел меньше, чем в своей кухне. В чужом кабинете человек всегда выглядит меньше, даже если сам этого не знает.

Переодеваться он после ночи не стал. Но поверх на нём была рабочая спецовка – тёмно-синяя, с жёлтой светоотражающей полосой на груди, – и на правом рукаве, у локтя, темнело свежее пятно от рабочей смолы. Нечаев посмотрел на это пятно и отметил: утром человек встал, не лёг, а встал – и пошёл на смену. Пятно было сегодняшнее, утреннее. Значит, работал и работу не бросал до последнего.

За столом сидел дежурный следователь МВД – тот самый, с коротким затылком. Он уже поднялся, когда Нечаев вошёл, и уже протянул папку.

– Сергей Палыч. Передаю.

– Спасибо, – сказал Нечаев.

Он взял папку, но открывать не стал. Стоял, держал её в левой руке, смотрел на Виктора и давал комнате устояться. Дежурный МВД постоял ещё секунду, понял, что здесь его уже не ждут, и вышел – тихо, не хлопая дверью. В коридоре за закрытой дверью что-то негромко говорили, смеялись над каким-то своим; через минуту голоса ушли.

Нечаев сел напротив Виктора, но не за стол – на соседний стул, развёрнутый боком, так, чтобы оказаться с Виктором на одной высоте и не ставить между ними столешницу.

Виктор не поднял глаз.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич.

– Здравствуйте.

Это было первое утреннее слово Виктора, и оно легло в комнату так же, как легло вчерашнее ночное «наличными».

Нечаев открыл блокнот. Не новую страницу – ту, на которой утром, во время звонка из морга, написал одно слово. Это слово он прикрыл пальцем.

– Фамилия, имя, отчество.

Виктор сказал.

– Год рождения.

Виктор сказал.

– Место работы.

Виктор сказал – и назвал компанию, и бригаду, и фамилию бригадира, и сказал это точнее, чем о себе самом, как говорят о работе люди, для которых работа была последним прочным местом в жизни.

Нечаев записывал короткими пометками. Держал паузы. По ту сторону стекла во дворе МВД кто-то заводил машину в третий раз – аккумулятор садился, стартёр крутил вхолостую, потом подхватывал, потом снова глох. За стеклом двор уже накалялся – солнце лежало на асфальте ровно. Виктор вздрагивал каждый раз, когда стартёр подхватывал, и не дрогнул ни разу, когда тот глох. Это был единственный его рефлекс за первые семь минут разговора.

Нечаев отложил ручку. Посмотрел на него.

– Виктор Николаевич. Вы её поднимали?

Виктор не понял. Он поднял глаза – не на Нечаева, а в воздух между ними, – и в этом взгляде впервые за утро что-то сдвинулось, как если бы спросили не то, что он готовился отвечать.

– Что?

– На диван. Вы её поднимали на диван. Она лежала на диване, когда мы приехали, не на полу. Кто-то её туда положил.

Пауза. Долгая – секунды четыре. Виктор открыл рот, и Нечаев видел, как сработал старый автопилот, как поднялась из горла заготовленная фраза, тридцатилетней давности, с первой его судимости, – сама, без его участия.

– Кто докажет.

Голос был тот же. Ровный, низкий, без защиты – как будто он не защищался, а просто проговаривал стандартный ответ на стандартный вопрос, и вопрос был из другой жизни.

Нечаев не ответил. Смотрел.

Секунды три тишины. Во дворе в четвёртый раз завели машину, и на этот раз она схватилась. Стартёр ушёл, мотор стал ровно урчать.

И тогда сработал другой автопилот – не старый, а новый, которого у Виктора не было тридцать пять лет, пока он не попал сюда. Он не пошевелился, не полез в карман, не достал ничего. Он просто начал говорить – тем же ровным, низким голосом, с теми же паузами, – и говорил, глядя в пол, как говорят при себе, когда думают вслух.

– На Сбере сто двадцать тысяч. На ВТБ тридцать две, там ещё должно упасть, я только аванс получил. PIN одинаковый – четыре шестёрки. Карточки в нагрудном, в бумажнике. В кухне под мойкой банка из-под кофе, там ещё семьдесят. – Пауза. – Это всё.

Он замолчал.

Нечаев смотрел на него и понимал, что Виктор говорит это не ему. Эта речь была адресована не следователю и не комнате – она была адресована тому, кого сейчас здесь нет. Старший сын, которого Нечаев ещё не видел ни одним живым движением, уже сидел в этой кухне под мойкой, в этой банке из-под кофе, в этих четырёх шестёрках. Виктор называл ему координаты, по которым потом можно будет найти всё, что ещё осталось от их общего имущества. Это и был его новый автопилот – не «отдай всё», а «скажи, где лежит». Он не умел вручить в руку. Он умел только назвать место.

Виктор всё так же сидел, руки на коленях ладонями вниз. Левая кисть – дрожь была. Маленькая, едва заметная, та самая, которую Нечаев видел ночью, – на том же месте, в той же амплитуде. Между ночью и утром дрожь не остановилась. Тело, которое не знало, что можно перестать, всё ещё не знало.

– Виктор Николаевич, – сказал Нечаев очень тихо. – Это вы сыну скажете. Он звонил нам час назад, сейчас приедет.

Виктор не ответил.

Потом – первый раз за утро – поднял глаза на Нечаева.

Это была та самая секунда.

Глаза были те же, что ночью: серые, в мелкой сетке, без страха, без расчёта, без вины. Но теперь в них было ещё что-то – очень слабое, едва различимое, как вторая строчка в нотах, которую слышно, только если её ждать. Это было узнавание. Не Нечаева конкретно – Виктор его ночью тоже видел, – а того факта, что человек, который сидит напротив него сейчас, и человек, который стоял ночью в его кухне, – это один и тот же человек, и он не уйдёт.

Секунда.