Константин Воскресенский – Любовь до гроба (страница 5)

– Посмотрю на картах.

– Приходите к шести. Будет второй разговор – уже у меня. И ваш брат, если успеет к этому времени.

– Успеет. Я его попросил приехать до вечера.

– Хорошо.

Дмитрий встал. Он встал так же, как сел час назад, – прямо, без опоры на стол, без лишних движений. Посмотрел на Виктора. Виктор глаз не поднял.

– До вечера, – сказал Нечаев.

– До вечера.

Дмитрий повернулся, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась за ним очень тихо – он придержал её рукой, пока она не встала на место, чтобы не хлопнула.

Нечаев остался сидеть.

В кабинете теперь были двое – он и Виктор. Окно было закрыто с утра; воздух набрался тёплым и стоял. Во дворе снова заводили какую-то машину, и она снова не заводилась с первого раза. Календарь ФСИН на стене показывал июль; на картинке храм стоял в снегу, и снег был слишком белый, нарисованный тем белым, которого в природе не бывает.

Нечаев посмотрел на Виктора. Виктор смотрел в пол. Между ними было, наверное, метра два, и эти два метра сейчас были заполнены той особой комнатной тишиной, которая возникает, когда один человек знает про другого всё, что нужно, и всё равно не может ничего ему сказать.

Закрыл блокнот. Положил в карман. Встал.

– За вами сейчас приедут, – сказал он. – В СК вас переведут ко мне. К вечеру.

– Хорошо.

Это было третье «хорошо» Виктора за день, и Нечаев подумал, что слово «хорошо» – это его способ отвечать на вещи, с которыми ничего нельзя сделать.

Он вышел в коридор.

Дежурный МВД, тот самый с коротким затылком, сидел на подоконнике у окна в конце коридора, смотрел во двор. При виде Нечаева хотел встать – Нечаев махнул рукой: сиди.

В коридоре пахло сигаретным дымом и горячим линолеумом. Из торцевого окна в конце падало полуденное солнце – широкая полоса по полу, добела.

– Сергей Палыч. Всё?

– Всё. В СК переведите к шести. Я буду на месте.

– Так точно.

Нечаев пошёл по коридору к лестнице. На полпути остановился – не потому что что-то вспомнил, а потому что ноги сами остановились, – и постоял секунд пять, глядя в пол. Коридор был длинный, казённый, с линолеумом в мелкую крапинку, и этот линолеум в мелкую крапинку был в точности такой же, как в квартире Виктора, где ночью лежала Лариса. Тот самый советский узор, который клали в конце восьмидесятых, и который до сих пор лежит в половине подмосковных квартир и во всех отделах МВД, и который никогда не износится, потому что рассчитан на пятьдесят лет ходьбы.

Нечаев постоял ещё секунду на этом линолеуме и пошёл дальше.

Внизу, у выхода, он достал из кармана телефон, набрал Лапина.

– Я еду. Подъеду минут через двадцать. Приготовь кабинет на шесть, будут сыновья убитой, у нас допросы.

На том конце Лапин ответил что-то короткое. Нечаев сказал «хорошо», положил трубку и вышел во двор.

Солнце было яркое, полуденное, июльское, без тени. У ступеней стояли три машины, две из них – служебные с номерами МВД, одна – его маленькая китайская. Он подошёл к ней, посмотрел пару секунд на ветровое стекло, на котором с ночи лежали два мёртвых комара, и сел за руль.

Не завёл сразу. Сидел, положив обе руки на руль – так, как час назад в квартире садился в машину после утра, которое ему не принадлежало.

Он думал про трёх человек. Про Виктора, который сидит сейчас в чужом кабинете у стены, и у которого левая кисть по-прежнему дрожит, и который не знает, что ему делать со своими руками, кроме как положить их на колени ладонями вниз. Про Ларису, которой уже никак – и у которой в последний день жизни в четырнадцать тридцать был телефон в руках, и она посылала куда-то какие-то фотографии, и Нечаев про это ничего ещё не знал, и не мог знать до вечера. И про Дмитрия, у которого руки на столе лежали ровно, а усталость проступила только в конце, когда он расслабился.

Эти три человека держались в голове Нечаева вместе, как три точки треугольника, и ни одну из них нельзя было вынуть, чтобы треугольник не рассыпался. Он просто держал их вместе и смотрел, что они показывают.

Они пока ничего не показывали.

Он завёл машину.

Глава 3. Допрос Дмитрия

Полоска июльского вечернего света лежала на линолеуме кабинета 314 – узкая, длинная, наискосок от окна к двери, ровно через мелкую крапинку. К шести вечера солнце уходило за угол здания на Кирова, и эта полоска медленно двигалась по полу – сантиметра по три в минуту, – и Нечаев знал её движение наизусть, как знают тень на стрелке домашних часов.

Дмитрий сидел напротив.

Кабинет к этому времени успел прогреться за день: третий этаж, июль, окно закрыто с утра. Воздух стоял тёплый, почти без движения. Пахло нагретым линолеумом и бумагами.

Он сел двадцать минут назад, без приглашения садиться. Просто вошёл, поздоровался, увидел стул и сел в него ровно так, как, по-видимому, садился каждое утро на любое совещание у себя на производстве: прямо, без опоры на спинку, без проверки на устойчивость, как в собственный стул в собственном кабинете. Руки сразу легли на стол перед собой – крупные, сухие, с короткими ногтями. Те же, что Нечаев запомнил утром.

– Год рождения.

– Восемьдесят пятый. Декабрь.

Пауза три секунды. Не от того, что вспоминал – от того, что проверял, точно ли назвал.

– Место работы.

– Группа компаний Технорос. Подмосковье, проектный офис в Подольске. Должность – руководитель отдела технического сопровождения.

Тон ровный, без выделения слов. Названия – без сокращений, как в трудовой. Это был словарь человека, который привык, что его записывают.

Лапин за своим столом записывал. На краю его стола стоял пустой пластиковый стакан.

Он сидел вполоборота к окну, с раскрытой папкой по другому делу – папка лежала перед ним нетронутой второй день, и сверху на ней теперь стояла стопка чистых протокольных листов, которые Лапин заполнял от руки. Уже минут двадцать заполнял молча, без единого вопроса от себя, – и Нечаев за эти двадцать минут поймал себя на том, что Лапин не листает. Не делает между фразами тех маленьких ритмических пауз, которые он обычно делает, когда параллельно живёт в спортивной таблице. Лапин был здесь.

Это было ново.

За дверью кабинета было тихо. К концу пятницы коридор давно опустел – только изредка где-то внизу, по лестничному пролёту, проходили; шаги затихали, не добираясь до третьего этажа.

– Виктор Николаевич когда появился в семье? – спросил Нечаев.

– Мне было около трёх лет. То есть конец восьмидесятых.

Пауза.

– До этого – мама одна.

Слово «мама» легло в воздух один раз, Нечаев его отметил и тут же убрал в сторону: первое и, может быть, последнее за вечер. Дальше будет «Лариса». Это уже было ясно по тому, как Дмитрий это «мама» произнёс – без интонации, как ставят дату на документе, который потом будут подписывать другим именем.

– Расскажите своими словами. Как было дома, как они жили, как вы видите всё это сейчас.

Пауза четыре секунды. Дольше, чем предыдущие. Дмитрий не отвёл взгляда – он смотрел на Нечаева так же, как смотрел все эти двадцать минут, прямо, без перерыва, – и в эти четыре секунды Нечаев увидел, как у него внутри собирается ответ. Не подбирался – считался.

– Был фикус, – сказал Дмитрий. – Вместо ёлки. Девяносто пятый, кажется. Купить ёлку забыли, мать повесила на него две гирлянды.

Сказано было ровным голосом, без тёплой памяти и без горечи, – как одна из строк в рабочем отчёте. И тут же, без перехода:

– Если свести по фактам. Виктор пьющий всю жизнь. До Ларисы у него были две ходки, по молодости – семьдесят седьмой и восемьдесят третий. Это есть в его деле. Со мной и с матерью он начал жить, когда мне было около трёх. Он уже был тогда такой, какой есть сейчас. Мать начала пить с ним вместе или почти вместе – конец восьмидесятых, я плохо это помню по датам, потому что это было нормой моей жизни, а не событием.

Пауза.

– У меня нет точки, в которой я могу сказать: вот до этого было хорошо, а после – стало плохо. Так не было. Это было фоном, в котором я рос, с разной интенсивностью.

Пауза.

– Трезвые полосы были. Были периоды поспокойнее. Длиной от недели до месяца, иногда – до полугода. В эти периоды они оба верили, что вот теперь по-другому, и в этой вере не врали. Это важно сказать, потому что иначе непонятно, как это вообще тридцать пять лет держалось. Они верили друг другу каждый раз заново, и я думаю, что это и было их основной формой совместной жизни.

Пауза.

– В две тысячи пятом Виктор один раз сделал то, что я не могу свести в минус. Обстоятельств не скажу – это не моё. По остальному могу. По этому – нет.

Пауза, длиннее.

– Дальше, до прошлой ночи, у них было так же, как было всегда. Бывали недели, когда обоим становилось хорошо, и тогда они уезжали в один и тот же санаторий в Крыму, и в эти недели Лариса присылала мне фотографии оттуда. По одной, две, иногда серию.