Константин Воскресенский – Любовь до гроба (страница 1)

Константин Воскресенский

Любовь до гроба

Серия книг «Тихие дела». Том 2.

© Константин Воскресенский, 2026

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

Глава 1. Квартира

Четверг, 13.07.2023

Фикус стоял на подоконнике – большой, запылённый, с одним жёлтым листом у самого низа, и этот лист почему-то держался, не падал. За фикусом начинался двор: фонарь, качели, чёрные кусты. В комнате пахло остывшей едой, табаком и застоявшимся воздухом, каким пахнет в квартирах, где давно не открывали окон не из-за холода, а просто потому, что никто не подумал.

Нечаев стоял у окна и не двигался. Он стоял близко к стеклу, и от стекла шло тепло – снаружи, с улицы: июльская ночь держала дневной жар и не торопилась расставаться. В комнате воздух не двигался.

За спиной работала группа – уже не в полный голос, уже на сворачивании. Криминалист защёлкнул чехол камеры, что-то сказал про карту памяти. Дежурный следователь МВД дописывал протокол на планшете, стоя, опираясь бедром о край стола – молодой, с коротким затылком, с той подчёркнутой сосредоточенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что на них смотрит чужой. В прихожей потрескивала рация. Кто-то из понятых тихо спросил, можно ли уже идти, ему так же тихо ответили: сейчас, ещё минуту.

Дежурный следователь поднял глаза, встретился взглядом с Нечаевым и тут же опустил их обратно в планшет. Не враждебно – скорее с тем лёгким, рабочим раздражением, которое возникает у человека на своей территории, когда в эту территорию без объяснения впускают другого.

Володя подошёл сбоку, коснулся локтем его локтя. Ростом он был Нечаеву по плечо, в форме ППС, немного помятой к концу смены, и пахло от него уличной сыростью и табаком – не тем застоявшимся, который в комнате, а свежим, со двора.

– Это Нечаев, – сказал Володя негромко, ни к кому в отдельности. – Я попросил.

Дежурный следователь не поднял глаз. Кивнул в планшет. Этого было достаточно.

Нечаев не двинулся. Он стоял в гражданке, с мятым карманом справа, – и ждал, пока чужая работа доделается без него. Его сюда не звали официально. Значит, не его сцена. Значит, нужно не мешать.

Он посмотрел на жёлтый лист у самого низа фикуса. Лист всё так же не падал.

Он обернулся, когда дежурный следователь отошёл в сторону – к понятым, подписывать. Теперь у комнаты появилось место.

Лариса лежала на диване – не на полу, как бывает чаще, а на диване, и это была первая неправильность. Людей, которые падают, находят на полу. Людей, которых кто-то успел поднять, – на диване. Поднять – это уже решение, это уже пара секунд, в которые человек думает не о своём страхе, а о чужом теле. Нечаев посмотрел на диван и отметил эти две секунды.

Она лежала на боку, подтянув одно колено, ладонь под щекой – поза, в которой спят дети, когда устали. Халат на ней был домашний, синий, с потёртым воротником, и халат был застёгнут. Лицо – чистое. Ни ссадины, ни кровоподтёка, ни следа. Волосы убраны за ухо – кто-то убрал, или сама успела. Если смотреть только на лицо, можно было подумать, что женщина задремала.

Нечаев не смотрел только на лицо.

Рукав халата на левой руке был чуть завёрнут – не закатан, а просто сбился, и видна была внутренняя сторона предплечья. Там, по белому, тёмным. Не рана – просто потемнение, как если кто-то крепко взял за руку и подержал. Кисть лежала поверх подушки, пальцы полусогнуты, ногти короткие, с остатками вчерашнего лака. На безымянном – кольцо, узкое, обручальное, потёртое в одном месте до цвета меди.

Он стоял и смотрел. Не на кисть отдельно и не на лицо отдельно – на всё сразу, как смотрят на фотографию, которую видели раньше и не могут вспомнить где.

Под диваном, у самой ножки, лежала тряпочка – половая, серая, комком. Кто-то ею вытирал, и вытер, и бросил, и забыл. На подоконнике, рядом с фикусом, стояла пепельница с двумя окурками – оба до фильтра, оба ровно до одного и того же места. На стене над диваном – часы с маятником, дешёвые, пластмассовые под дерево; маятник шёл, и в тишине комнаты, где уже почти не разговаривали, было слышно, как он щёлкает. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Нечаев посмотрел на часы. Двадцать три сорок две. С кухни гудел холодильник – ровно, без пауз.

– Серёж, – тихо сказал Володя у него за плечом. – Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Нечаев кивнул. Но ещё секунду смотрел – не на Ларису, а на жёлтый лист фикуса. Лист был ровно над её головой. Если смотреть снизу, казалось, что он сейчас упадёт ей на волосы.

Он не упал.

Они вышли в коридор. Володя двигался впереди, чуть боком, как двигаются в тесных квартирах люди, которые выросли в таких же. Коридор был узкий, на стене висел календарь за прошлый год – перекидной, с котёнком, остановленный на мае. Рядом – ключи на гвоздике, два комплекта.

Дверь на кухню была открыта.

Володя чуть замедлил шаг – ровно настолько, чтобы Нечаев успел посмотреть, – и пошёл дальше, в прихожую, к рации. Это была не хитрость. Это была аккуратность: он показал и отошёл.

Нечаев остановился в проёме. В кухне было немного прохладнее – от форточки шёл тонкий ток ночного воздуха, едва заметный с порога.

Кухня была маленькая, пять метров, с холодильником у двери и столом у окна. За столом, спиной к окну, сидел Виктор. Молодой опер стоял у форточки, курил в щель, не глядя в комнату. На подоконнике рядом с ним – чайник, остывший, с пятном от заварки на боку. На полу у ножки стола – хозяйственная сумка в клетку, раскрытая, и из неё торчал край батона.

Напротив Виктора сидел человек, которого здесь не должно было быть.

Он был в тёмном костюме – не траурном, а рабочем, том костюме, в котором ходят агенты, приезжающие на вызов в любое время суток. Лет сорока, аккуратный, с короткой стрижкой, с папкой на коленях – тёмно-синей, с маленьким серебристым крестом в углу обложки. Папка была раскрыта, в папке – бумаги, и он клал их на стол перед Виктором одну за другой, объясняя тихим, ровным голосом, каким объясняют условия кредита в банке.

– Это договор. Это приложение номер один – перечень услуг. Это приложение номер два – смета. Вот здесь, Виктор Николаевич, пожалуйста. И здесь. И вот здесь внизу.

Виктор сидел, положив обе руки на колени ладонями вниз. Плечи опущены так, будто на них лежала не рубашка, а мешок с цементом. Он не смотрел ни на агента, ни на бумаги. Он смотрел в стол – в точку на клеёнке, где клеёнка была прожжена старой сигаретой до тёмного пятна.

Агент придвинул к нему ручку.

Виктор поднял руку – медленно, как человек, у которого рука весит больше, чем обычно, – взял ручку, наклонился и расписался. Один раз. Второй. Третий. Подпись у него была короткая, в два росчерка, и он ставил её, не глядя, в том месте, куда показывал палец агента.

– Задаток – сто тысяч, – сказал агент так же тихо и ровно. – Можно картой, можно наличными. Как удобнее.

– Наличными, – сказал Виктор.

Это были первые его слова, которые Нечаев услышал. Голос оказался низкий, ровный, без модуляций, и в этом голосе не было ничего – ни горя, ни страха, ни вины. Как будто отвечали в магазине на вопрос «пакет нужен?».

Виктор встал – тяжело, опираясь кулаком о стол, – вышел в коридор мимо Нечаева, не подняв глаз, и прошёл в комнату. Не в ту, где лежала Лариса, – в другую, маленькую, которую Нечаев ещё не видел. Через полминуты вернулся с пачкой денег. Пачка была перетянута аптечной резинкой. Сел. Отсчитал. Положил на стол. Агент пересчитал – быстро, привычно, не стыдясь считать при нём, – убрал во внутренний карман, достал квитанцию, расписался сам, оторвал корешок, подал.

– Спасибо, Виктор Николаевич. Я с вами свяжусь завтра по поводу зала прощания. – Он помолчал ровно секунду. – Примите соболезнования.

Виктор кивнул. Молодой опер у форточки курил в щель и не поворачивался.

Нечаев стоял в проёме ещё одну секунду. Он смотрел не на Виктора и не на агента – на пачку денег, которой уже не было на столе. Там, где она лежала, остался тёмный след от клеёнки, который быстро выровнялся.

Он пошёл дальше по коридору.

Нечаев прошёл коридор до конца, заглянул в маленькую комнату – ту, из которой Виктор приносил деньги. Комната была детская, давно переросшая своего ребёнка: узкий диван у стены, над диваном – полка с книгами, на полке два школьных учебника и потрёпанный атлас мира, корешком вверх. На полу у шкафа – гантели, парные, восьмикилограммовые, покрытые той лёгкой пылью, которой покрываются вещи, которыми перестали пользоваться, но которые никто не убирает. На стене – фотография в рамке: мальчик лет двенадцати с флейтой, в белой рубашке, снято на сцене в школьном актовом зале.

Нечаев посмотрел на фотографию одну секунду. Вернулся в коридор.

К тому времени молодой опер уже вышел во двор – курить по-настоящему, не в щель, а под небом. Нечаев видел его через окно: стоял у подъезда, отвернувшись, и плечи у него были напряжённые, как у человека, который впервые за смену остался один с тем, что видел.

На кухне остался один Виктор.

Нечаев вошёл. Не сел – остался стоять у косяка, чуть в стороне, так, чтобы не перекрывать свет и не попадать в прямое поле зрения.

Виктор не поднял глаз. Он сидел в той же позе – руки на коленях ладонями вниз, плечи мешком, взгляд в ту же точку на клеёнке. Бумаги агента лежали перед ним сложенной стопкой. Поверх стопки – корешок квитанции, загнутый.