Константин Волков – Из блокады (страница 9)

"Я, Олег Первов, получил во временное пользование автомат модели АК-74 и 60 патронов к нему в придачу в рожках. Принимаю на себя полную ответственность за сохранность вверенного мне общественного имущества и обязуюсь возвратить в полной сохранности"

— Что, и патроны во временное пользование? — удивился я. — А вдруг потрачу?

— Лучше бы не надо, — печально сказал Яков. — Сам не обрадуешься, когда будешь объясниловку писать. Да ты не тяни, подписывай, так положено. Число нынешнее, месяц и год пиши. Ещё фамилию поставь. Имя с отчеством не забудь. Как, нет отчества? Ах, да, что-то я подзабыл. Да… ну, ладно, если нет, тогда ничего не пиши, оставь пустое место.

Макнул я перо в чернильницу, пока царапал нужные слова, на лбу от усердия выступила испарина. Как ни старался, строка плясала, будто пьяная — то вверх убежит, то вниз. А в конце, для красоты, на бумажку шлёпнулась клякса. Яков близоруко поднёс расписку к глазам, лицо стало недовольным, губы сжались в ниточку. Кладовщик молча ушёл в соседнюю комнату; послышалось, как звякнул дверцей металлический шкаф, и вскоре я держал в руках видавший виды "калаш".

— Можешь пересчитать, — Яков положил на стол два примотанных друг к другу рожка. — У нас всё точно, как в аптеке.

— Верю, — я прищёлкнул магазин.

— Это правильно, людям нужно верить, — заявил Антон, — Ты бы, Яша, ещё гранат одолжил, хоть парочку. Во временное, так сказать, пользование.

— Нету, — Яков упёрся взглядом в пол.

— Как это нет? Всегда были, а сейчас — нет?

— Не положено. На юг идёте. Если бы на север, тогда другое дело. А так — нету! Ни одной нету.

— Слышь, чернильница, — набычился Леший, — ты чего выпендриваешься? Ты меня знаешь…

— Подожди, Лёша, — оборвал друга на полуслове Антон, — Яков нормальный парень, он всё понимает. Давай так, Яша; мы тебе консервов, или табачка со шнапсом, так сказать, во временное пользование, а ты нам пару гранат одолжишь. Идёт?

Яков замотал головой, а сам на меня искоса поглядел. Дело понятное, деликатные вопросы при посторонних, тем более, при ментах, не решаются. Чтобы не смущать людей, я вышел на свежий воздух, без меня быстрее договорятся.

Утро зябкое. Звёзды на небе погасли, не видно ни одной завалящей тучки, а по земле потянулись языки тумана. Я покурил, и начал притопывать, чтобы немного согреться. Тут они и вышли — вооружённые, и, кажется, довольные. Лесники о чём-то пошептались, я, от нечего делать, сапогом грязь в сторонке поковырял.

— По местам, парни, — дал команду Леший, и мы пошли к трактору. Это раздолбанная гусеничная машина, корпус в разные цвета выкрашен; какую краску нашли, той и замазали ржавчину. Стекла нет, и дверей тоже нет, зато прицеплена большая, перепачканная соляркой, бочка на колёсах. Вся она в чешуйках жёлтой краски, а с одной стороны ещё можно разобрать надпись "молоко". Покрышки со стёртыми протекторами набиты резиновым уплотнителем. Выглядит это чудо техники празднично и нелепо, зато — ездит!

Савелий забрался в кабину. Мотор, как и положено, решил не заводиться: пару минут скрежетал, чихал и фыркал. Потом выхлопная труба выплюнула клуб чёрного дыма, железного монстра прошибла дрожь, внутри у него равномерно затрещало. Если в окрестных домах ещё спали, уж теперь, наверняка, проснулись.

Леший пристроился на краешке сиденья рядом с Савелием. А мы с Антоном забрались на крыло бочки. Дёрнуло, качнуло — поехали! На ухабах ощутимо кренило и трясло. Я, чтобы не свалиться, вцепился в дугу замка на горловине.

По переулкам мы притащились к железной дороге, и дальше потарахтели вдоль неё, мимо бараков, к Южному посту. Частокол проявился из тумана щербатым оскалом. Дружинники распахнули створки ворот, сонный дядька помахал нам на прощание, Антон небрежно козырнул в ответ.

По левую руку — кладбище. Много чего про это место говорят. Иногда по ночам там непонятные шевеления наблюдаются. Люди горазды приврать, но и совсем зря болтать не станут. Вокруг Посёлка, вообще, творится много всякого. Не всё, о чём рассказывают — правда. Наверное, не всё и брехня. Но лучше об этом не думать, и так на душе муторно.

Туман загустел, высунул из леса рваные щупальца, заслоился. Низины наполнились белёсым киселём. Я оглянулся, а ворота уже заперты. Кому довелось пожить до Катастрофы, знают, что мир большой, а для меня Посёлок — и есть весь мир. Я заворожено смотрел, как мой мир тает в тумане.

* * *

Лесники — народ любопытный, прочесали все окрестные селения. Посёлки в округе мертвы, но, бывает, улыбнётся человеку счастье, найдёт он что-то полезное: склад с запчастями на мехбазе лесозаготовительного предприятия или гараж, забитый галитом, из которого мы теперь делаем поваренную соль. Однажды в заброшенном железнодорожном тупичке обнаружили цистерны с дизельным топливом. Посёлок ликовал — теперь заживём! Будет у нас, как в раю, даже лучше: техника заработает, и снова появится электричество! В общем-то, как мечталось, так и вышло, только наперёд умникам пришлось поломать голову, как профильтровать старую солярку. Сейчас поездки за горючкой — обычное дело. Путь неблизкий, километров десять в один конец. Хоть южный лес — не северный, а всё равно, как сказал Леший, не по бабам сходить.

От трактора воняет отработанным топливом, в ушах рёв дизеля, по сторонам, сквозь текучий туман, чернеет плотная, без просветов, стена деревьев. Трактор прёт вдоль железки, иногда, если лес подбирается вплотную к путям, Савелию приходится заезжать на рельсы, и тогда бочку начинает немилосердно трясти на шпалах.

Неуютно и боязно — лес, вот он.

Говорят, километровое кольцо вокруг Ограды — самое гиблое место. Может, раньше так и было, но сейчас у Посёлка стало спокойнее. А дальше зависит от направления. Пойдёшь на север, выйдешь к болоту, где растёт хмель-дурман. Считается, что там и находится ад. На запад никто не ходит, говорят, человеку путь туда заказан, а ещё рассказывают, что вся дрянь именно с запада к нам и лезет. Брешут, наверное, только в тёмные ночи облака в той стороне призрачно так мерцают, значит, что-то их с земли подсвечивает. Никто в тех местах не бывал, и рассказать о том, что там на самом деле творится некому. Разговоров много, только всё это враки, да фантазии умников.

На востоке же, и на юге почти безопасно, но и там всякое случается. Если взбредёт зверюге, вроде давешнего медведя, прогуляться в здешних местах, отбиться нам будет непросто! В лесу и мелкой живности полно. Заслышав натужное взрёвывание трактора, мелюзга сама торопится уйти с дороги смердящего железного чудища. Мелкота, в основном, безобидна, но иные особо интересные экземплярчики наводят страх и на крупных тварей, потому что много у природы в запасе каверз и сюрпризов. И фантазией она не обделена — такое иной раз, на удивление поселковым умникам, выдаст!

Две ржавые нити рельсов ползут навстречу, а я таращусь в туман. Каждый нормальный гражданин, безвылазно живущий за Оградой, знает: если попал в лес, жди подвох. Лес вам не просто так! За долгие годы это прочно вдолбили в мою голову. Теперь я высматриваю, где же спрятался этот самый подвох? Жду, весь напрягся, но пока из неприятностей только лёгкая тошнота: может из-за того, что бочку нещадно трясёт и подбрасывает на ухабах, а может, вчерашний загул о себе напоминает. Антон смачно зевнул, ему, в отличие от меня, скучно.

— За что тебя?! — прокричал он.

— Не понял, — ответил я, — что "за что"?!

— Ну, это, — пояснил Антон. — За что к нам попал? В лес "ни за что" не отправляют. Видно, косяк за тобой! Да не простой, а конкретный! И не говори, что сам попросился. Если человек хочет стать лесником — понятно же, богатой жизнью прельстился, за каким ещё чёртом в лес переться? А тебе под крылышком у Захара разве плохо? Мне-то всё равно, делай, как знаешь, лес большой, его на всех хватит. Но сперва подумай, надо ли? Был бы смертником, тогда пожалуйста, тогда понятно — этим без разницы, они прощение заслужить хотят. А про тебя что-то не пойму.

— Сам не пойму, — сказал я. — Вины за собой не чую, и в добровольцы не напрашивался.

— Дело твоё, не хочешь, не говори. Меня не колышет, что ты мент. Если кому-то ваш брат не нравится, это его трудности, а мне главное, что не барачный пасюк.

— Не любишь их?

— Не бабы, чтобы их любить, — сказал, будто сплюнул, Антон. — Крысы, они и есть крысы.

Зря он так. Люди везде разные, хоть в Посёлке, хоть в бараках. Я понимаю, почему к этим парням такая неприязнь, но всех без разбора стричь под одну гребёнку не стал бы. Только, если уж совсем откровенно, и сам я к этим ребятам отношусь настороженно. Беспокойства от них куда больше, чем пользы — это я, как мент, говорю. У них свои законы, свои авторитеты, и какое-то своё понимание жизни. От людей всё чаще слышится, что зря, мол, Хозяин с ними церемонится. Не по нраву наша жизнь, пусть проваливают в свой Нерлей, скатертью дорога.

* * *

Когда творились те дела, я пешком под стол ходил, потому мало что запомнил, а из того, что запомнил, мало что понял. Люди говорят разное, кто так расскажет, кто по-другому перевернёт. Истории Рената самые интересные. Он — из ватажных, и о тех делах не понаслышке знает. Слушаешь, распахнув рот, о похождениях лесной братвы, и на себя чужие подвиги примеряешь. Конечно, вранья в этих историях больше, чем правды, как же без этого? Без этого дельная байка не сложится. Сдаётся мне, что на самом деле весёлого там было не так уж много.