Константин Волков – Из блокады (страница 11)

Ружья против автоматов — не самый удачный расклад, но разведчики подвоха не ждали. Под разговор о жизни задымились трубки, фляжка пошла по кругу.

Вышло некрасиво — один сумел улизнуть. А назавтра в Нерлей пришли люди Клыкова. Они никого и ни о чём не спрашивали: откуда-то знали, кто виноватые, и где их искать. Когда избитых до полусмерти охотников поволокли в Посёлок, ни у кого и мысли не возникло за них вступиться. Это после заговорили, что если бы навалились кучей, мало бы этим беспредельщикам не показалось. Мол, терентьевские совсем обнаглели, надо им рога пообломать. Шептались, да понимали — против автоматов не попрёшь. Числом, быть может, и задавили бы, да многих бы после этого недосчитались. А что Клыков сделал бы с Нерлеем потом — лучше не думать.

Отправился Пасюков в Первомайск, братишек выручать. Никто не спорит, они виноваты, нашли приключения на свою, м-м… голову. Если бы сами наказали "героев", может, и не случилось бы недоразумения с Терентьевым. Но, с другой стороны — люди бы не поняли, они считали, что охотники совершили подвиг. Теперь придётся хлопотать. Может, Терентьев и выкуп за этих дебилов потребует. Лишь бы недорого попросил.

Выкуп Терентьев не потребовал. Пасюков вернул "калаш", Хозяин взял автомат, и сказал: "Своих можешь забрать, они на площади". На площади соорудили виселицу. Там Пасюков их и увидел.

Таким, по возможности, быстрым образом Терентьев и уладил то "недоразумение"…

Нерлейская жизнь Ренату нравилась всё меньше. Вместо желанной свободы жёсткая дисциплина. Вместо обещанной справедливости голодное существование. Может, и в Посёлке так же, но там безопаснее. Не пора ли уносить ноги? Первым ушёл тот, от кого и не ждали — один из главарей Стёпка Белов. Если такому авторитету, как Степан, можно, другим и вовсе не грех. Терентьев говорил когда-то, что никому обратной дороги не будет, но беглецов принимал. В Нерлее дезертирство не одобрялось, предателей заочно судили, а люди всё равно бежали — по одному, и группами. Приговор приговором, а поди-ка, достань человека в Посёлке. Однажды ушёл и Ренат.

Оказалось — вовремя. Лес изменился, откуда-то пришло невиданное зверьё, стали гибнуть люди. Свободолюбие отошло на задний план, и Пасюкова отправили на переговоры — гонор хорошо, а жить хочется. Потом Ренат понял — Хозяин обрадовался такому повороту. Затевалась большая стройка — нужно было возводить Ограду. Людей не хватало. Недоедание, болезни, нападения тварей и стычки с бандитами сильно проредили население. Совсем не к месту оказалась мужицкая вольница под боком. Лучше, когда они под присмотром, а ещё лучше — если трудятся на благо Посёлка!

Ждали, что Хозяин запросит немалую цену, если, вообще, разрешит вернуться. Терентьев не потребовал почти ничего, но обставил всё так, будто сделал нерлейским великое одолжение. Рассчитываешь стать гражданином со всеми правами и обязанностями, получить жильё и работу — соблюдай законы Посёлка. Но, перво-наперво, сдай оружие. И кормить просто так никто не будет — пайку придётся отработать. Хочешь жить по-своему, как в Нерлее? Воля твоя, даже это можно! Селись в пустых бараках, там живи, как тебе вздумается.

До Катастрофы по горло наглотались лагерной жизни, зачем же добровольно к ней возвращаться? Но люди, они разные. Кому и воля, как тюрьма, а кому и тюрьма — дом родной, лишь бы не в услужении у ментов. Эти ушли в бараки. Оно и лучше, пусть промеж собой что угодно делают, зато народ в Посёлке не станут баламутить. Опять же, когда они в кучке, за ними и приглядывать легче. Словом, живите, как знаете, но едва вышли в Посёлок, соблюдайте закон! Иначе…

Что "иначе", поняли даже самые тупые. В те времена виселицу с площади вовсе не убирали.

* * *

Антон что-то говорил, но я слушал вполуха, иногда кивая во вроде бы подходящих для этого местах; одна половина слов тонула в грохоте тракторного двигателя, другая и вовсе пролетала мимо. Отдохнуть этой ночью не получилось: переживания минувшего дня смешались с тревогами о дне новом, с такой кашей в голове долго не удавалось заснуть. А сейчас, несмотря на тряску и шум, меня одолела непонятная полудрёма. Иногда бочку сильнее обычного подбрасывало на очередной колдобине, тогда я вполголоса чертыхался: так и угробиться недолго!

— Мне без разницы, зачем ты здесь, — говорил Антон, — начальству виднее. Пойми, что приглядывать за тобой никто не будет, потому сам не зевай. Разберёшься, что к чему — молодец!

Я кивнул, и Антон продолжил:

— Вообще-то, в лесу интересно! В Посёлке — тоска зелёная! По мне лучше здесь, чем в Посёлке. Вам не понять, вы боитесь. Наслушались страшилок, сами себя перепугали, а когда со своими страхами сюда прётесь, беда и приключается. Вот так! Ничего не бойся, смотри в оба, и всё будет пучком.

Я понял, что, действительно, боюсь, и спросил:

— На что смотреть-то?

— Откуда я знаю? Лес всегда разный. Его чувствовать нужно, уяснил?

Я опять кивнул, хотя не совсем разобрался, о чём толкует Антон. Как это — чувствовать лес? Выплыла из тумана берёза, приближается. Дерево, как дерево, только выросло в стороне от других. Корявый, перекрученный вокруг себя, ствол. Ветви, словно руки, растопырены, и листья какие-то не такие; цвет у них неправильный, что ли? Сразу чудится недоброе. Может, это и есть легендарное хватай-дерево? Его, сказывают, от обычной берёзы не отличишь, пока оно тебя не сцапает. А если попался, отличать поздно, потому что ветви оплетают с ног до головы, а листья высасывают из тела все соки.

Оказалось, нормальное дерево, немного больное только. Трактор протарахтел мимо, а в сторону кривой берёзки никто и не глянул. Такое у меня чутьё, я с этим чутьём от деревьев шарахаюсь. Нет уж, лесники, вы ребята тёртые, сами и разбирайтесь, где опасно, а где — нет. Я рядом постою, да посмотрю, как вы это делаете.

Гусеницы трактора перемалывают пробившуюся сквозь щебень железнодорожной насыпи худосочную поросль. Бочку мотает — только держись. А вокруг, если смотреть, забыв о непонятных страхах, красота, какую в Посёлке не увидишь. Туман, стёк в ложбинки, небо сделалось голубым и сочным. Берёзки с осинками чистенькие. Солнышко пронзило лучами зелёные кроны, оттого стволы деревьев стали яркими и будто светящимися изнутри. А запахи: травой пахнет, и сыростью! Ещё примешивается густой цветочный аромат, и едва уловимый душок разложения. Иногда ветерок относит в нашу сторону чёрное облако, извергнутое трактором, и тогда лесные ароматы перебивает маслянистая вонь.

Деревья раздались, и я увидел тот самый Нерлей. Кособокие дома выпучились бельмами слепых окон. Нет ограды, нет полосы отчуждения, а улочки давно захвачены лесом. Железка огибает посёлок по краю. Небольшая станция: замшелая избёнка с просевшей крышей, да перрон, покрытый вспучившимся под напором прущей наружу травы асфальтом.

Двигатель умолк, и зазвенела тишина. Миг, и тишина заполнилась шелестом листьев и скрипом качающихся на ветру деревьев. Потом загомонили птицы.

— Перекур, парни, — сказал выбравшийся из кабины Леший и смачно зевнул.

Я соскочил на перрон.

— Устал? — посмотрев, как я разминаю затёкшие ноги, спросил Антон.

— Есть немного, — признал я.

— Ничё, дальше будет легче, — усмехнулся Леший. — Курорт вам будет. Полчаса на отдых, и вперёд.

После небольшого перекуса мы расслабились — каждый по-своему. Савка протирал замасленной тряпицей испачканный корпус трактора, от усердия даже язык высунул. Машина не стала чище, наоборот, покрылась жирными разводами, зато человек получил удовольствие. Леший мерил косолапыми шагами перрон, недоверчиво поглядывая на стену деревьев. Антон прикорнул у трактора. Все при делах, лишь я сам по себе.

Как будто люди вокруг, а в то же время никому до меня нет дела. И снова заскреблась притаившаяся в душе тревога. Это, наверное, потому, что я оказался слишком далеко от дома. Надо привыкнуть, и всё пройдёт. Никто ни о чём не беспокоится, значит, и мне беспокоится не о чем, а надо бы мне отдохнуть, пока обстоятельства позволяют. Присел я на корточки рядом с избёнкой, спиной в стену упёрся. Неподалёку цветёт кустистый чертополох, около него затеяли круговерть пчёлы и бабочки, а я смотрю на это радостное мельтешение, и чувствую — едва заметная внутренняя дрожь начинает стихать.

Большеголовый, рыжеволосый мальчуган отчаянно рубится с гигантской колючкой. Бой неравный — чертополох выше пацана. Грубо пошитая рубашонка из чёрной, сально блестящей ткани едва прикрывает худое тельце, кроме рубашки никакой одежды на мальчике нет. День выдался на редкость яркий. Красочное и тёплое лето. Небосвод расчерчен серыми лентами пылевых облаков, где-то бушует гроза — доносятся далёкие раскаты. Мягкая травка щекочет босые ступни. В руке — ореховый прутик, хотя на самом деле это сабля. И всем понятно, мальчик бьётся не с чертополохом, а со злым чудищем. Вжик-вжик, и противник обезглавлен. И ещё одна атака, и ещё.

Этот пацан — я, и мне два года. Я смотрю на мальчугана со стороны, но в то же время у меня получается видеть мир его глазами; ощущение необычное и совсем не страшное.

Рядом — женщина. Зовут её тётей Леной. Она гордится мной. Она — мама. Какая ты молодая! Ты смотришь на меня. Ты улыбаешься. Я хочу, чтобы ты увидела, какой я сильный, ловкий и смелый. Вжик-вжик, сверкает сабля, летят головы страшного противника. Из кустов малины выпархивает большая коричневая бабочка. Крылышки потрёпаны, полёт неровный, дёрганый. Я любуюсь ей, затаив дыхание.