Константин Волков – Из блокады (страница 79)

Следующим из машины, чертыхаясь, вылез Савка. Он пнул колесо:

— Длянь железная, ломался всю дологу.

— Я смотрю, весело у вас, — Степан захлопнул дверцу и оперся плечом о броневик. — Ехали мы, ехали. Так бы мимо, по краешку, и проскочили, а тут деревья поперёк дороги навалены, из кустов чуть стрелять в нас не начали! Насилу с этим делом разобрались, сюда подъезжаем — ещё интереснее: зверьё побитое, монстрятина дохлая, дыра в заборе. Такое веселье, и без меня! Нет, ребятки, больше я вас без присмотра не оставлю.

— А Клещ? — растерянно спросил Слега.

— Клещ-то? — ухмыльнулся Партизан. — Клещ, выходи. Народ требует.

— Думали, я вас до эшелона поведу? Вот вам! — вылезая из машины, сказал ехидно Клещ, он вскинул правую руку, а левой ударил по сгибу локтя. — Сначала другана моего Лёшку угробили, а после ко мне припёрлись! Один раз я сводил вас до Ударника, так вы Сычу там кровавую баню устроили, а потом мне угрожали, чтобы, значит, молчал. Решили, что испугаюсь, и дальше на вас пахать буду? Не таков Клещ. Завёл дураков на болотные выселки, и дёру. Одному-то сподручнее через лес ходить, чем со стадом баранов за спиной. Спасибо, что путь мне нарисовали, я с вашей картой до эшелона дошёл, будто по бульвару прогулялся. Думал там смутные времена пересидеть, посмотреть, как дела пойдут, а после уж решать, что делать дальше. А тут Партизан заявился.

— Вот это поворот, — сказал Клыков, а потом, уже громко, чтобы на вышках услышали. — Вы спускайтесь, спускайтесь. Бросайте оружие, и по одному ко мне…

— Эх, — попенял я Степану, — опоздали вы. Такое веселье пропустили…

А сам с детской обидой подумал, что все мои усилия теперь обесценились — парни бы приехали на броневике, и всё без меня и моих зверей порешали. Надо было лишь немного подождать. У меня ещё хватило сил бросить вслед уходящей волчьей стае: "спасибо, братки!", а потом в глазах потемнело и я осел на землю.

* * *

— Сволочи, — Клыков, сжимая кулаки, щерился на Слегу, — сволочи! Я ж вас к стенке… я ж вас голыми руками…

Дружинники уложили на мокрую траву тела казнённых товарищей и бойца, погибшего во время недавнего штурма участка. Ещё четверо — трое граждан и один барачник — разметались на мокрой земле поодаль. Их нашли возле правления, там, у стены они лежали с перерезанными глотками.

— За что? — поинтересовалась Ольга, мрачно глядя, как дружинники бережно, стараясь выбрать место посуше, укладывают тела друзей, и заботливо накрывают покойников отобранной у барачников одеждой.

— Удрать хотели, — хмуро пояснил Слега. — К вам уйти. С оружием. Да словили мы их. Вот, значит, за дезертирство, по законам революционного времени и вздёрнули.

— А этих? — Ольга кивнула на четыре трупа. — Тоже по закону?

— Конечно, — подтвердил барачник, — мы ж не беспредельщики. Эти трое — мародёры, пытались из больницы лекарства украсть. А вон тот, наш, видно, лишнего перебрал. Не знаю, что ему примерещилось, а только начал из автомата палить, чуть Пасюка не пришил. Пулю для таких жалко, а виселица оказалась занята. Вот и…

— Ясно, — мрачно сказал Клыков, — И где же Пасюк? Ещё не сдался? Лично повешу гада. По закону революционного времени! Слега, мы заходили в общежитие. Скоро там начнут умирать. Стариков-то за что?

— Их-то? Они сами почему-то мрут. Тяжёлых из больницы туда перевели, чтобы, значит, место не занимали, а они помирать начали. Мы ж не звери, кого могли, подлечили…

— И много умерло? — спросил я.

— С утра было пятеро, а сейчас и не знаю.

— Понятно, — равнодушно сказал я, сил для переживаний не осталось. — Значит, что делать? Значит, живых надо в больницу, а мёртвых похоронить. Асланяна бы сюда, чтобы копал могилы, глядишь, и понял бы, что натворил. Нет здесь Асланяна, придётся, Слега, тебе. Бери дружков, и вперёд. А к больным ведите врачей. Надо спасать.

— И чего стоим?! Приказов не слышим?! — заорал Степан, вертя в ладони нож. — Слега, чтобы через полчаса все барачники, как на параде, стояли перед участком.

— А потом? — спросил Слега. — Расстреляете?

— Может, и расстреляем, — задумчиво сказал Степан. — А может, и нет, видно будет.

— Степан, — напомнил я, — не забудь, в общежитии нужны врачи. Все, сколько есть.

— А может, подождём? — зашептал Белов. — Кто выживет, тот, значит, выживет, а от остальных всё равно нет толка. Без них и нам легче будет. А, главное, мы не при делах. Асланян виноват, на него и так всё повесят, одним грешком больше, одним меньше, он и не заметит… логично?

— Логично, — признал я. — Только не по-людски. Мы же люди. Пусть жизнь делает из нас зверей, а мы должны, где возможно, оставаться людьми. Я, конечно, наделал много глупостей, но уж это сумел понять. Это же просто… неужели не понимаешь?

Степан посмотрел на Клыкова, тот на Партизана, лесник кивнул и ухмыльнулся:

— Правильный ответ, — сказал он. — Пять баллов.

* * *

Участок взяли в плотную осаду. Теперь, с тем оружием, что привёз Степан, мы можем разнести здание по кирпичику. Появились зрители; стрельба давно затихла, набат пробил отбой, нужно узнать, что случилось, и как жить дальше. Собрались люди в кучки, смотрят на вновь откуда-то появившихся дружинников, на ментов — не нынешних полиционеров, а тех, которые следили за порядком раньше, при Хозяине, но больше косятся на броневик.

У барачников, засевших в участке, желание сопротивляться исчезло. Объяснили мы, что зверствовать не будем — каждому воздастся по делам его, но лишнего никто не получит, а сдавшимся добровольно, ясное дело, снисхождение полагается. К Пасюкову это не относится, но справедливый суд мы и ему гарантируем.

Встали выползшие на белый свет барачники лицом к стене, ноги шире плеч, руки за голову. И всего-то их оказалось четверо, Пасюков пятый. Этот отдельно от других. Ничего ему больше не светит. Конечно, прямо сейчас кончать его не будут, а неприятность в виде показательного суда с дальнейшей показательной казнью — это наверняка.

Такие расклады легко просчитываются; их бы и дурак просчитал, а Пасюк вовсе не дурак. Он сказал:

— Разговор у меня к тебе, Олежка.

— О чём говорить-то? — равнодушно ответил я. — Всё, что нужно — сказано, всё, что должно — сделано.

— Не всё. Есть одно предложеньице. Не сомневайся, мы оба с него поимеем выгоду. Я хочу обменять свою жизнь на твою.

Я попытался смекнуть, в чём тут смысл, да так и не понял. Видно, от усталости голова совсем перестала соображать.

— Иди ты лесом, — ответил я.

— Зря торопишься, — зачастил Пасюков, — подумай, я плохого не предложу. На кону твоя жизнь, понимаешь? Взамен я прошу, чтобы вы отпустили меня. Уйду в лес, и больше вы обо мне не услышите. Хорошая сделка, верно?

— Моя жизнь, она и так моя, — сказал я. — А твоей мне и даром не надо. Тем более, она теперь не твоя. Суд разберётся, как с ней поступить.

— Тут мы с тобой похожи, — ответил Пасюк. — Помнишь, я тоже вынес тебе приговор? Значит, твоя жизнь стала моей. В сущности — ты покойник, и рано или поздно до тебя доберутся. Ты пока не знаешь, как это будет: нож в сердце или кирпич по темечку. Я сам не знаю, кто и как исполнит мой приговор. Помнишь Сыча? Вот то-то! Ты давно должен был помереть, да друзья у тебя непростые, сначала в лесу спрятали, а потом ты прямо из-под виселицы исхитрился улизнуть — везунчик. Насколько я тебя понял, ты не захочешь всю жизнь оглядываться. Жить, оглядываясь, не очень весёлое занятие, так? А я могу отменить приговор, и, даже, рассказать, что на самом деле в смерти Корнила и Суслика твоей вины нет. Сумеешь повлиять на решение суда? Тогда и я отплачу тем же.

— Он бредит? — спросил я у Степана.

— Не то чтобы совсем, — помявшись, ответил Белов. — Скорее, немного преувеличивает. Ты не волнуйся, мы с этим разберёмся. Если что, из каждого пасюка душу вытрясем… В конце концов, я двадцать лет так живу — и ничего, свыкся. А за тобой мы приглядим. Если кто посмеет хоть пальцем тронуть, мы того, как клопа, раздавим.

— Ага, — сказал Партизан, — все слышат? Глухих нету? Если кто его заденет, я сам, своими руками удавлю того гада. Убью медленно и больно!

— Спасибо, что успокоили, — поблагодарил я. — Так что, может, отправите его в лес?

— Понимаешь… — Клыков смущённо разглядывал свои сапоги. — Мы не звери, но Пасюков должен умереть. А, возможно, и не он один. Чтобы даже мысли ни у кого не появилось ещё раз попробовать. Потому что если они ещё раз попытаются, может сложиться так, что придётся валить их всех, без оглядки на виноватость.

— Понятно, — сказал я. — Видишь, Пасюк, ты должен умереть. Извини…

— Так я и думал, — спокойно, словно ничего другого и не ожидал, ответил Пасюков. — И всё же, мы с тобой должны закончить наши дела. Я вызываю тебя на поединок. Ведь ты не откажешься? Или струсишь?

Я бы посмеялся, но сегодня грустный день. Я устроил штурм Посёлка; я дрался с гигантской сколопендрой; до этого я убил Сашу — врага, которого считал другом; я воскресил Партизана, которого раньше чуть не казнил. А ещё… много чего ещё. Иному с лихвой на две жизни хватит, да и мне уже достаточно.

— Степан, — спросил я. — Я не обязан это делать?

— Жизнь твоя, — ответил Белов, — тебе и решать. Будет полезно, если ты его прикончишь. Прямо здесь и прямо сейчас, чтобы народ видел.

— Зачем? — я удивился, потому что ожидал совсем другой ответ. Там, в лесу, Степан отговаривал меня от драки с Зубом, а теперь — наоборот.