Константин Волков – Из блокады (страница 78)

Я с трудом поднялся на ноги. Ох, лучше было бы умереть — болит каждый кусочек тела, рука и вовсе пылает. "Зато живой, — попытался взбодриться я. — Опять удалось остаться живым!" Многоножке гораздо хуже — лежит на боку, изредка подёргивая теми отростками, которые у неё вместо ног. Как бы ты, милая, не оклемалась! Видели мы твою тягу к жизни; надо пресечь. Где автомат? Вот он, рядом, весь измазан липким и вонючим. Фу-у, противно брать в руки!

Я огляделся: твари разбежались, перед оградой я, волки, да тело многоножки. Заменив магазин на полный, я поковылял к монстру. Теперь подойти к нему можно без проблем; хоть погладь, хоть ударь — не ответит. Голова чудища запрокинулась, открыв лоснящуюся шею. Вновь мимолётно удивившись, какая она тонкая, я приставил к ней автомат. Затрещали выстрелы, брызнула слизь, разлетелся мелкими осколками хитин. Там, куда попали пули, образовалась приличных размеров дырка, я сунул в неё ствол и стрелял короткими очередями до тех пор, пока оружие, щёлкнув в последний раз, не смолкло. Я снова переставил магазины — в первом ещё осталось несколько патронов.

У чудовища больше нет шеи, голова повисла на каких-то белёсых канатиках. Перерезать бы их, да где же взять нож? Ну, и ладно. Едва ли этот труп теперь оживёт, а что продолжает дёргаться — пусть, это никому не мешает.

Стая ликует: оскаленные пасти, вздыбленная шерсть, горящие глаза. В битве досталось каждому, два волка погибли, у одного перебита лапа — я не знаю, сумеет ли зверь с такой травмой выжить — и всё же стая ликует! Тот, кто говорил со мной, приволок обрубленную клешню поверженного монстра.

"Твоя часть добычи"

Тяжеленная штука, грязная, и смотрится мерзко. Я взял трофей и с трудом перекинул через плечи. Чего уж, и так выгляжу неважнецки: одежда болтается мокрыми лоскутьями, на ней пятна слизи и крови, волосы спутались и слиплись, а разит от меня, как из выгребной ямы. Повисшая на плечах, будто коромысло, клешня не сильно подпортит образ.

"Великая охота"

"Большого охотника нет"

"Теперь мы Великий охотник"

Восторг и гордость: волки веселились, как молодые псы. Я рефлекторно, словно передо мной любимая собака, взъерошил волчий затылок, а зверь не отпрянул, и не ощерился. Холодный нос ткнулся в ладонь, хищник пронзил меня горящим взглядом. На миг показалось, волк завиляет хвостом, но нет — это недостойно Великого охотника.

"Я и ты дрались вместе. Тебе будет тяжело, мы придём"

— Спасибо! — поблагодарил я, и поковылял к дыре в Ограде, зияющей там, где гигантский медведь разметал частокол; я не знал, как меня встретят в Посёлке, честно говоря, мне было всё равно. С вышек глазели люди — клыковские вперемешку с пасюковскими. Это меня не удивило — сил удивляться не осталось. Хорошо, что не стреляют; сейчас радует даже такая малость.

* * *

Только что они вместе стреляли в чудовище, но, пока я ковылял в Посёлок, спустились с вышек и разделились на две неравные — барачников чуть не втрое больше — группы. У кого-то в руке появился нож, кто-то перехватил автомат за ствол, намереваясь использовать как дубинку, а у особо бережливых, видно, ещё остались патроны, эти были готовы стрелять.

Но наваждение ушло, люди опомнились; на кой чёрт сдалась эта войнушка, если двадцать лет худо-бедно уживались, махорка из одного кисета, да самогон из общей фляжки привязали друг к другу почище кровных уз. Бывало и так: навалится тоска, нехорошие мысли полезут в голову, завыл бы зверем, да не поможет. Когда тебе плохо, это всем видно, как ни скрывай — научились чувствовать, у кого что на душе. Быть может, в обычной жизни ты человека не замечаешь, встретишь на улице, и, не обернувшись, пройдёшь мимо, а он бросит вслед хмурый взгляд, сплюнет да пробурчит под нос что-то похабное. И вдруг, когда тебе совсем невмоготу, этот, почти чужой, хлопнет по плечу, скажет: "посмоли, братишка", и поделится куревом. Дёрнешься, озлишься, захочешь обругать, но чинарик возьмёшь. Посидели рядом, помолчали: затяжка, вторая — и улетела тоска вместе с сизым дымком. Посидели и разбежались в разные стороны, как бы чужие друг другу, а, как бы и не совсем.

Но подраться, выпустить пар — это святое. Проскочит меж людьми искра, один начнёт, второй подхватит, и понесётся веселье.

В такой не слишком подходящий момент я и появился. Ну, чего уставились? Рога увидели, а может, у меня копыта и хвост выросли? А-а, клешня! То не моя.

— Пришёл! Хватило наглости! — почти обрадовано закричал Слега. — Кто сомневался, что Пасюк за дело хотел удавить этого иуду? Не поверил бы, если б сам не видел, как ты с волками лижешься! Что, привёл зверьё, и никого тебе не жаль: ни баб, ни ребятишек? Всех бы отдал на съедение? Чего молчишь, зови тварей, мы не боимся!

— Дурак ты, Слега, — я скинул наземь клешню, и здоровой рукой потянул с плеча "калаш". — Это вы почём зря губите людей. А звери пришли, и ушли, при чём здесь я?

— Настал твой черёд подыхать! — раздалось из толпы. — Раз мы тебя приговорили, бегай не бегай, от справедливости не убежишь. На ножи его, братцы!

И барачники, пока несмело, двинулись ко мне.

— Оружие на землю! — я передёрнул затвор, и боль жарким пламенем ожгла покалеченную ладонь. — Слега, я не шучу, поймаешь ты свою пулю!

Остановились, кто-то даже спрятал нож за спину, но Слега почему-то не струсил.

— И стреляй, — сказал он, — всех не перестреляешь. Не боись, братва, пусть он боится. Давай с ним кончать!

"Пожалуй, на этом и всё", — безразлично подумалось мне. Остались у них патроны, нет ли — какая разница? Со мной они справятся и голыми руками. Ох, поделом. Зверей привёл? Да! Могли они ворваться в Посёлок? Запросто! А кто отбивался? Барачники. Значит, они и есть герои — вовсе не я. Ну да, я победил сколопендру — так ведь из-за меня она сюда приволоклась. То есть, я не хотел, я даже представить такого не мог, скорее всего, я, вообще, ни причём! Только чувство вины — подлая вещь, от себя его не скроешь.

Теперь дружинники, и те делают вид, что не при делах. Эх, ребятки, да кабы не я, через пару дней эти же звери явились бы по ваши души в Нерлей, и никто бы вам не помог! Теперь, значит, нос воротите?

Только никому ничего теперь не докажешь. Да и не хочу я никому ничего доказывать, идите все лесом!

Рука горит, и сочится кровью, всё труднее держать оружие, ствол "калаша" пляшет и опускается к земле; кажется, и пострелять напоследок не удастся. Пусть, настрелялся.

Клыков первым поборол сомнения и встал рядом со мной. Не бросил всё же! Я почувствовал плечом его плечо, и от того стало чуть легче.

— У тебя много патронов? — зашептал он.

— Не знаю, нет, кажется.

— Плохо, — Клыков забрал у меня перепачканный кровью и слизью автомат, а взамен сунул "макаров". — Держи! Этим тебе будет сподручнее. Стреляй, только если полезут. У них патронов-то нет, одни понты остались. Так что не дрейфь. Повоюем.

Я взял пистолет здоровой, левой рукой. Думаю, в упор не промахнусь. Клыкову я сказал:

— Уходи. Бери своих парней, и…

Договорить я не успел, толпа побежала. Барачники вперемежку с дружинниками лезли на ближайшие вышки, а из пролома в ограде к нам неслась волчья стая. Вот и случилось — звери в Посёлке.

Волки не стали преследовать бегущих, вокруг меня и Клыкова сомкнулось плотное, тёплое, оскаленное, тяжело дышащее кольцо. Спасибо, серые. Обещали помочь, и пришли. Вы всего лишь невольные, вынужденные, из-за прихотей высших для вас сил, оберегать меня, телохранители, но, так уж сложилось: сейчас вы — лесные твари — самые близкие мне существа. Я чувствую: вам здесь плохо, вы не слышите лес, вас ненавидят, отсюда хочется убраться, но вы заслонили меня, показывая всему миру вздыбленную шерсть и острый оскал.

— Не бойся, не тронут, — попробовал я успокоить напрягшегося Клыкова. На псарне заголосила свора — лишь бы не додумались пустить собак, только их, для полного счастья, и не хватает. Вдруг с вышки завопили:

— Едут! Клещ едет!

— Ура! — обрадовано закричал Слега. — Значит, сумели, нашли эшелон. Вовремя появились. А тебе, Олег, спасибо напоследок скажу; протоптал ты для нас дорожку. Может, и гад, а хорошее дело сделал. Глядишь, и помирать тебе будет не так грустно, потому что иногда помянут тебя добрым словцом. А помереть придётся, уж не сомневайся. Теперь и лесные псы не помогут. Что, ребятушки, сдадитесь по-хорошему, или чуток подождём?

Прошло минут пять, никто не рискнул спуститься с вышки, чтобы открыть ворота. Ещё через минуту в дыре, которую пробил в частоколе топтыгин, показалась физиономия: узкое лицо, нос к низу крючком загнулся, а ему навстречу подбородок выпирает. Клещ и есть. Похоже, он и согласился провести барачников к эшелону. Стоит, глазеет, пытается сообразить, что за дела у нас творятся. Побоявшись войти, Клещ исчез.

Ещё через какое-то время в ту же самую прореху спокойно зашёл Партизан.

— Только попробуйте! — предупредил он, автомат в его руках посмотрел сначала в сторону одной вышки, потом другой. — Если кто дёрнется, разнесём тут всё к чертям собачьим. Вы меня знаете.

Лесник спокойно подошёл к воротам и распахнул створки. Знакомый мне броневик, натужно урча и пуская чёрный дымок, въехал в Посёлок.

Автомобиль развернулся и замер. Открылся верхний люк, и Ренат встал к пулемёту. Ствол оружия покрутился из стороны в сторону, а потом уставился на ближнюю вышку.