Константин Волков – Из блокады (страница 77)

* * *

Точно не скажу, но думаю, что на земле все смертны, однако эта тварь сдохнуть не пожелала. Даже с расстояния в сотню шагов я увидел, как от тела сколопендры отваливаются хитиновые ошмётки, как выплёскиваются, заляпывая панцирь, фонтанчики мерзкой жижи, переламываются срезанные пулями отростки. Не знаю, ощущала ли многоножка боль, могла ли, безмозглая, чувствовать неуверенность и страх, но то, что происходило, ей сильно не нравилось. Кто-то посмел сопротивляться! Уничтожить! Тварь потащилась туда, откуда в неё летел жалящий металл. Наверное, пули так и не повредили ни один жизненно-важный орган — если предположить, что у этого создания имеются жизненно-важные органы.

Выстрелы звучат реже, патронов, считай, не осталось, а тварь так и не собралась подыхать.

* * *

Ловить шансы — это у Клыкова всегда хорошо получалось. Едва утихла стрельба, дружинники рванули к вышкам. А, взобравшись по лестницам, бойцы увидели чудище. Защитить Посёлок — самое важное, разборки — после. Минуту назад люди готовы были убивать друг друга, сейчас дружинники делились патронами с барачниками — так уж легла масть.

Сориентировавшись в ситуации, Клыков отдал нужные команды. Его парни стреляли быстро и точно: в конце концов, валить монстров — их работа.

* * *

Тварь опять остановилась, её тело выгнулось, полетели комья земли. Сколопендра попыталась зарыться, но, обессиленная, замерла. Вот и конец тебе, злорадно подумал я, и ошибся.

Монстр несколько минут отлёживался, потом оставшиеся целыми отростки на спине твари судорожно задрожали. Теперь у неё не хватало одной клешни, а вторая болталась на каком-то лоскутке. Хитин изрешетили пули, он потрескался, а из отверстий потекла слизь, но существо вновь ожило — ничего себе, регенерация!

Грохнуло ещё несколько выстрелов, и наступила окончательная и безнадёжная тишина. Жуть! Снова знакомый холод в животе и пульс в висках. Потому что я осознал — теперь эту тварь никто не остановит. И я, чтобы одолеть ужас, завопил, и побежал к монстру. Понятно, я ничего не сделаю: всё оружие Посёлка оказалось бессильным — куда уж мне. Только лучше самому залезть этой твари в пасть, чем утонуть в таком же окончательном и безнадёжном, как и окутавшая мир тишина, отчаянии. Я бежал, и думал, что это неправильно, что ничего этой дурацкой атакой не решить, а ноги несли меня навстречу погибели.

Попался! — мысленно кричал я сам себе, — попался! Подцепила меня, гадина! И поделом! Думал, ради справедливости по отношению к себе любимому можно пойти на всё, главное, знать меру и вовремя остановиться? И какая она, эта мера? Теперь ты её знаешь? Твои слова о том, что сейчас всем плохо, а надо сделать, чтобы всем стало хорошо — всего лишь слова, оказывается, за ними ничего нет. Вообще ничего, кроме оправдания перед самим собой своего же эгоизма. То, что ты натравил на Посёлок зверей — это тоже для того, чтобы всем стало хорошо? Что, серьёзно? Теперь и рад бы остановиться и отмотать назад? А что делать с монстром, этим твоим неожиданно материализовавшимся кошмаром? Его отмотать назад не очень-то получается.

Но я, действительно, хотел, чтобы всем стало хорошо! Может, лишь некоторым плохо. Но эти некоторые — плохие, а, значит, оттого, что им плохо, хорошим людям хорошо. Звучит, как бред, и кто в него поверит, если я сам не верю?

Кто-то догнал меня, и, едва не сбив с ног, пронёсся мимо. Ещё один. И ещё. Серые? Решили принять участие в охоте? Спасибо, ребята. Гурьбой оно веселее… даже перевариваться во внутренностях монстра.

Стая обложила сколопендру. Волки хотят драки, но тварь не даёт приблизиться, хвост, будто хлыст, со свистом рассекает воздух, жало мелькает перед волчьими мордами, заставляя зверей отступать. Зато чудище, отвлеклось, забыло про меня. И я почувствовал — отпустило, я снова могу распоряжаться своим телом.

Монстр и раньше не отличался быстротой, а теперь, наверное, из-за ран, иногда и вовсе замирал, будто там, внутри у него переклинивало какой-то механизм. Этим и воспользовался один из волков. Когда тварь в очередной раз впала в ступор, его пасть сомкнулась на хвосте сколопендры рядом с жалом. Многоножка, придя в себя, попыталась избавиться от обидчика. Волк грянулся оземь, его проволокло по траве, но челюсти не разжались. Воспользовавшись моментом, стая ринулась на чудовище. Вот и хорошо, вот и славно, так его, рвите! Сейчас и я в этом поучаствую.

Сначала подумалось, что взобраться на спину твари — дело нетрудное. На боках бугорки да отростки, в панцире множество свежих дыр и трещин; цепляйся, да лезь. Оказалось, дело это непростое: броня чудища покрыта едкой и вонючей слизью — наверное, смазкой для ползанья под землёй. И всё же мне удалось закарабкаться на монстра, теперь нужно думать о том, как удержаться на склизкой поверхности. Я распластался на спине многоножки, пальцы сомкнулись на сочащихся слизью отростках.

Я мимолётно испугался, что в незажившие раны на ладони вместе с выделениями попадёт яд — по закону подлости, слизь, скорее всего, ядовита. И запах у неё какой-то нехороший. Ладно, об этом будем переживать потом, а сейчас нужно добраться до головы. Лишь бы волки удержали хвост, иначе тварь нанижет меня на жало, как Архип накалывает на проволочки жучков-паучков.

Я подтягиваюсь, перехватываюсь одной рукой, и немного подтаскиваю себя. Иногда ладони попадают в трещины разбитого панциря, и погружаются в холодную податливую плоть. Куртка цепляется за острые края расколотых пулями хитиновых пластин. Тварюга вся нашпигована металлом, но умирать почему-то не собирается. А собирается она продолжать охоту. Инстинкты у неё такие, видите ли!

Вцепившись, как клещ, в покорёженный панцирь, я пережидаю очередной приступ конвульсий монстра; существо бьётся, а я соскальзываю, соскальзываю… в этот раз удержался, надо двигаться дальше.

Моя задача — подобраться к голове твари, что будет потом, я представляю смутно. Всадить пару магазинов в затылок — фантазии хватает только на это. Пусть у неё там, в башке, всё превратится в омлет! Сдохнет чудище после этого, или нет — вопрос. Я слыхал, тараканы и без головы неплохо себя чувствуют, может, и сколопендрам этот кусок тела не очень нужен? Хотя представить такое нелегко — во что-то же твари нужно засовывать пищу? Пусть даже потеря головы не убьёт зверюгу. Интересно будет посмотреть, как она сможет обойтись без усиков, глаз, жвал, и прочих нужных и полезных приспособлений.

Такой нехитрый у меня план. Сработает или нет — вопрос! Только ничего другого не придумывается.

Многоножка затряслась в очередных конвульсиях, и я почти сорвался! Уцепившись рукой за острый край трещины, образовавшейся в панцире после удачной пулемётной очереди, я повис над землёй. Зазубренный хитин распорол едва поджившую плоть на израненной ладони. Слизь, будто жидкое пламя, ожгла свежие порезы. И хочется разжать пальцы, да нельзя, окажусь под дёргающимися ногами-отростками существа. Из-под них летят комья дёрна, увесистый камень бьёт меня по плечу, и рука быстро немеет; спасибо, что не размозжила мне голову, тварь! Рывок, я кричу, чтобы заглушить боль и, каким-то непонятным образом, вновь оказываюсь на спине монстра. Цель рядом. В щели между пластинами видна удивительно тонкая для такого гигантского создания шейка. У меня хватает сил удивиться, как на ней держится эта огромная башка со всеми причиндалами?

А ещё я замечаю недалеко от головы большую прореху в панцире. Туда можно сунуть руку, а можно и ствол автомата. Белёсая плоть податлива, под ней ритмично пульсирует небольшой, размером с кабачок, сгусток. Нервный узел? Сердце, если, конечно, у многоножек есть сердце? Почти знакомо, как бы само собой, наступает понимание — сюда и надо стрелять, это и есть тот самый, очень важный и нужный монстру орган.

Одной рукой я хватаюсь за шевелящийся слизистый отросток, другой стягиваю автомат со спины. Пораненная рука пульсирует болью, кажется, ладонь раздулась, как гриб-дождевик, когда станет совсем неприличных размеров, тут же и лопнет, разбрызгивая вокруг кровь, слизь и отравивший её яд.

Повезло, что я не выронил оружие, когда пытался просунуть его под панцирь: перепачканная ладонь не чувствовала автомат, зато чувствовала огненную боль. Ствол упёрся в податливую мякоть, и неожиданно легко, будто острый нож вошёл в обнажённую плоть чудовища. Я поднатужился, и вогнал "калаш" ещё глубже, туда, где дрожало и трепетало то, во что я собрался стрелять. Грудь навалилась на приклад, палец из последних сил вдавил спуск.

Неожиданно сильная отдача, чуть не сбросила меня на землю. Автомат задёргался в руке, удары приклада сбили дыхание. Непременно нужно протолкнуть воздух в лёгкие, а он комом застрял в горле. Я, как рыба, открываю и закрываю рот, тело монстра выгибается дугой, и я лечу в темноту.

Тёплая и влажная тряпочка прошлась по лицу, коснулась губ, носа, век. Я попытался отстраниться, и приоткрыл левый глаз. Надо мной нависло большое, серое и красное. Раскрыв правый глаз, я не сразу, но всё же сфокусировал зрение: на меня, обдавая горячим дыханием, оскалилась волчья морда. Я попытался встать, и зверь, ещё раз лизнув меня в лоб, отошёл.

"Ожил (показалось, а, может, в мысленном посыле волка и вправду зазвенела радость)"