Константин Волков – Из блокады (страница 63)
— Зачем? — усмехнулся Сашка. — Асланян теперь никто. Если не боишься — дерись, если боишься, тоже дерись… пойми, этим сейчас не до шуток, и они, действительно, убьют Катю. Не сразу. Сначала позабавятся, а потом убьют…
Клыков выпроваживал дружинников из комнаты, а те не спешили возвращаться на позиции. Обида и недоумение на лицах; кое-что из нашего с Сашкой разговора долетело и до их ушей, остальное парни увидели сами. Надрать задницы пасюкам — это с радостью, об этом мечтали! Но заложники… так мы не договаривались! С одной стороны, барачников надо бы проучить, и немедленно, эти ребята давно нарывались! Только… в Посёлке остались друзья и родные. Пасюк намекал, да не верилось.
Эх, сидели бы за Оградой, авось пересидели бы смутное время. Хотели драться по-другому — рвать и крушить врага. Кто же знал, что война окажется такой подлой.
— Не передумал, Олежка? — спросил Степан.
— Что тут думать? — отмахнулся я. — Убью Сашку, а дальше будет видно.
— Хорошо бы, — пробурчал Белов. — А если?.. Ладно. Решил — сделай! Но можно и по-другому. Шлёпнем Зуба, и всё. Зря, что ли, Партизан снайперку тащил? Снимем и тех козлов, что держат Катю, не вопрос. Если выйдет, у девчонки появится шанс улизнуть, лишь бы не растерялась. А мы начнём воевать по-настоящему. Всех положим, я обещаю. Что скажешь?
— Я буду драться, — заупрямился я. План Белова тоже неплохой, но Катю жалко.
— Я не смогу тебя отговорить?
— Нет.
— Ладно, дерись, — буркнул Степан, — я уважаю твоё решение, хотя и считаю его… э-э… неправильным. Надеюсь, ты понимаешь, что Зуб сильнее тебя. Поэтому — забудь всякую чушь о жалости и благородстве, это для других случаев. А Сашка уже покойник. Если он воткнёт в тебя нож, в тот же миг я его застрелю, и дальше всё пойдёт по моему плану. Лучше убей его сам. Если решил драться — не бойся, дерись. Клыков, не в службу, в дружбу, найди парню хороший нож. Поспрашивай у своих.
Крупные капли забарабанили по стеклу, мутные струйки воды сделали мир по ту сторону окна зыбким и размытым. "Дождь не скоро закончится", подумал я, тускло-серый свет, проникающий в комнату сквозь мутное окошко, нагонял тоску.
Вернулся Клыков.
— Выбирай, — сказал он, протягивая мне три ножа, — по-моему, самое то.
Степан забрал оружие. И ладно, пусть сам решит, какой лучше, он в этом деле толк знает.
— Думаю, этот, — кум протянул один из ножей ручкой вперёд. — Попробуй.
Этот, так этот: не хуже других, наверное. Я осторожно взял оружие. Если бы не повязка на ладони… она мешает крепко сжать рукоятку, нож, того и гляди, выскочит. Я переложил его в левую руку. Неудобно и непривычно. Морщась от боли, я размотал тряпицу. Порезанные пальцы распухли, там, где короста оторвалась вместе с тканью, засочилась кровь. Я сжал ручку ножа. Больно, да ничего с этим не поделаешь…
— Дай посмотреть, — велел угрюмо следивший за мной Степан, и, увидев покалеченную ладонь, ещё больше помрачнел.
— Болит? — посочувствовал Клыков.
— Терпеть можно, — ответил я, — дядя Вася, дай закурить.
Клыков поспешно вытащил трубку.
— Всё хуже и хуже, — сказал Степан, — Клык, ещё раз подсуетись, сгоняй за профессором.
И без того неуклюжий, Архип, после бессонной ночи двигался так, будто накануне переборщил с медовой настойкой.
— Партизану совсем худо, — тихо сказал он, шмыгнув распухшим и покрасневшим носом.
— Про это после, — недослушал Степан. — Ты Олегу ладонь посмотри.
— И что? — завёлся Архип, глянув на мою руку. — Тоже мне, рана! Поболит, и пройдёт. Я говорю: "Партизану совсем худо!"
— Не ори, мы тебя услышали, — тихо сказал Степан. — Займись Олегом.
— Обработать надо.
— Так обработай. А вылечить сумеешь?
— Сумею. Через недельку будет, как новенький.
— Надо сейчас.
— Я учёный, а не колдун.
— Значит, обезболь. Хотя бы это…
— Это могу, — сказал Архип. — Ты сам это можешь. Дай ему хмель-дурман, он про эту болячку и думать забудет.
— А не опасно? — спросил я. — Недавно пробовал! Вдруг привыкну?
— Опасно, — жёстко сказал Степан. — Но драться с Зубом ещё опаснее. Может, ты и привыкнешь! Может, даже, и помрёшь от дурмана. Потом. А так Сашка зарежет тебя через пять минут. Жуй, и не выпендривайся!
Пришлось подчиниться, а чтобы перебить кислый вкус во рту, я стал жадно попыхивать трубкой. Степан, между тем, говорил:
— Сашка опытен, тебе до него далеко. А ты, зато, моложе. Значит, быстрее и выносливее. Опять же, реакция лучше. Потому не старайся решить дело сразу, не лезь на рожон, затягивай бой. Пусть он прыгает, а ты жди своего шанса. Понял?
Я кивнул.
— Не вздумай бить ногой; не пройдёт. Нож ты у него не вышибешь, а он полоснёт тебя. Или в грязи поскользнёшься, тогда конец. Надеюсь, понял?
Я кивнул.
— Не вздумай парировать ножом. Или уходи, или лови руку в захват и сближайся. Понял?
Я кивнул.
— Забудь про всякие стойки. Ты этого не умеешь. Пусть Санёк выпендривается, а ты двигайся, как в жизни. Не мешай телу. Оно само знает, как нужно. Понял?
Я кивнул.
— Не верти нож в ладони. Как взял, так и держи. В сырую погоду руки быстро станут скользкими, можешь выронить. Понял?
Я снова кивнул.
— Раз понял, всё… иди. Больше ничем помочь не смогу. Да не спеши ты. Пусть подождёт. Ишь, стоит, мокнет, герой! А нам это лучше. Замёрзнет, мышцы застынут. Ты пока скидывай рубаху.
Степан твёрдыми пальцами начал разминать моё тело.
— Как рука? — поинтересовался он, когда закончил.
Я сжал и разжал кулак. Ладонь совсем не болела, по ней растеклось лёгкое онемение. Взяв нож, я направился к выходу.
— Стой! — велел Степан.
— Что ещё? — обернулся я.
— Разувайся, обуешь мои сапоги. В твоих не шибко побегаешь. И ещё… ладно, чему раньше не научил, сейчас научить не успею. Ты там это, не благородничай. Просто зарежь его, и возвращайся. Понял?
Я в очередной раз кивнул.
— Раз понял, удачи!
Клыков перекрестил меня. Он постарался сделать это незаметно, а я увидел.
* * *
Я медленно приблизился к Сашке. Хотелось накрутить себя, сейчас бы мне пригодилось немного злости, да где же взять её, эту злость? Когда стала нужна, вся куда-то подевалась, незаметно, по капельке, утекла. Ничего не осталось, даже страха, лишь звенящая пустота в голове. Ну, дайте же хоть немного злости! Без неё — пропаду!
Сашка ждал: обнажённый торс, к груди прилипли мокрые волоски, в правой руке нож.
— Не передумал? — спросил я.
— Начинаем.
— Ну, начинай…
Драка на ножах — не очень зрелищное дело, пожалуй, со стороны это ещё скучнее, чем выступление поселковой самодеятельности. И здесь, и там самое интересное случается в конце, но там концерт завершается танцами, а здесь с них всё начинается. Мы топчемся на месте, словно в неспешной пляске, выжидаем и боимся упустить возможность — ту самую, которой успеет воспользоваться лишь один.
Сашка делает осторожный шажок. Я так же осторожно пячусь. Ещё шаг. Зуб мотает головой, убирая некстати упавшую на глаза мокрую чёлку, и кидается в атаку. Я, суматошно взмахнув руками, отскакиваю. Лезвие чужого ножа — снизу вверх — проносится перед лицом. Этот удар — мимо. Повезло… на всякий случай отхожу ещё на пару шагов. Чёрт, как скользко… Сашка наступает, я пячусь. Всё время назад и вправо.
Снова мелькает нож, теперь не опасно — далеко от меня.