Константин Волков – Из блокады (страница 65)

— Хорошо, — сказала она, — спасибо! Осторожно, здесь ступеньки.

Я стал валиться, кто-то, кажется, Ольга, подставила плечо. Потом меня подхватили крепкие мужские руки.

— Что с ним? — спросил Степан.

— Бредит, — ответила Катя.

И всё…

* * *

Я чувствую все свои когти, клыки, жала, щупальца, рога!

Охота получилась успешной; стая загнала добычу, жертва больше не сопротивляется. Если тебе выпало стать едой — смирись. При чём тут сострадание и жестокосердие? Это — всего лишь естественный порядок вещей. Но… что-то не так. Беспокойство. Откуда-то расползается непонятная злоба. Чужаки покинули логово. В этот раз их очень много. Как рана гноем, они сочатся ненавистью и страхом. Отравили себя, отравляют мир. Место им за стеной из мёртвых деревьев, которые они сами вокруг себя посадили. Пусть там и гниют заживо. Здесь чужая территория, они должны уйти, иначе будет неправильный порядок вещей… Вожак, крупный зверь с рыжей подпалиной на боку, задрал морду, и хрипло завыл. Одна охота закончилась, начинается другая. Волки развернулись, и потрусили туда, где собрались чужаки…

От самки вкусно пахнет. Догнать, исполнить брачный танец, тяпнуть за ухо — так должны поступать здоровые молодые самцы. Но что-то мешает. Этому невозможно противиться. Этот зов сильнее зова плоти. Нужно устранить причину беспокойства. Когда вернётся естественный порядок вещей, вернётся и время для самок….

Головой раздвигая комья земли, заглатывая чернозём, продавливая сквозь себя, переваривая, выделяя густую вонючую слизь и едкий кал, туда, откуда исходит беспокойство. У существа одна цель — сожрать чужаков. В этом естественный порядок вещей…

Когти, клыки, жала, щупальца, рога — всё сгодится, чтобы прогнать людей в логово. Кто не захочет возвращаться, что ж, сам виноват.

Лес спросил: "ты тоже чужой, но ты пришёл ко мне, и я принял тебя. Ты нуждался в помощи, и я помог. Теперь ты — это я. И что мне с тобой делать? А, главное, что будешь делать ты?"

" Мы уходим, — сказал я. — Потерпи немного, мы сейчас уйдём"

Лес заглянул мне в глаза…

* * *

"Смотри в глаза, смотри в глаза" — как же ты надоел! Что я тебе сделал? Хлестать по щекам, это совсем ни в какие ворота! Надо бы глянуть, что за смельчак вздумал измываться надо мной?

Я приоткрыл глаза и увидел Врага! Нестерпимо захотелось вцепиться в него когтями, клыками, жалами, щупальцами. Зажмурившись, я незаметно перевёл дух. Это морок. Немного полежу, и пройдёт. Я справлюсь.

Ураган ярости лесных тварей, обрушившийся на мою бедную голову, отбушевал, и унёсся прочь. Я вернулся к людям.

— Кажется, очухался, — неуверенно сказал Степан, когда я снова открыл глаза. — Ты как?

Откуда мне знать, как? Лежу на кровати. Виски ломит, мышцы стонут, из порезанной ладони сочится кровь. Повязка на груди пропиталась красным. Лоб трещит и пульсирует болью; от души я боднул Сашу. Ох, Саша, я же его… не только боднул… или привиделось? Грудь болит, значит, всё было на самом деле. Погано мне, братцы, ох, и погано. Забыть бы!

— А ты жёсткий боец, — сказал Степан. Я не понял, то ли он меня похвалил, то ли наоборот… — Даже чересчур жёсткий. Кто бы мог подумать!

— Ага, — ответил я. — И со мной не в салочки играли.

— Я видел, — усмехнулся Степан. — Зуб должен был тебя валить. Пару раз — точно. Я бы так и сделал, а он — нет. Потом стало поздно, ты словно взорвался.

Я сел, и тут же руки вцепились в спинку кровати: комната завертелась, а взгляд застлала темнота. Степан попытался уложить меня.

— Не дёргайся, — велел он, — Архип говорит, ничего страшного не случилось. Лёгкое сотрясение, а ещё небольшая кровопотеря и сильное переутомление. Короче, устал ты, парень, отдыхай. Завтра будет лучше.

— Уже прошло, — я снова сел. И в самом деле полегчало. Лишь в ушах еле слышно позванивает, и к горлу подкатывает едкая желчь. — Правда, нормально. И вообще, не в этом дело… нужно уходить, Степан. Драпать со всех ног. Сюда идут твари — не отобьёмся.

— Ну-ка ложись, я позову Архипа!

Во рту пересохло. Облизав шершавым языком сухие губы, я попросил воды. В два глотка я влил в себя мерзкое на вкус, отдающее железом, тёплое пойло. В желудке забулькало. Наверное, сейчас меня вырвет, равнодушно подумал я. Степан молча ждал, а когда я отдышался, спросил:

— Что же нам делать, Олег

Откуда я знаю, что им делать? Здесь должны решать он и Клыков. А я кто?

— Барачники где? — спросил я.

— Ушли.

— И вы уходите, — устало сказал я. — Может, небольшими группами пробьётесь. Идите к Хозяину. Мне ты можешь сказать, где он?

— В Нерлее. Есть там хитрый схрон.

— И вы туда идите. Глядишь, пару дней выгадаете.

— А ты?

— Я? Кому-то надо попасть к эшелону, так? Я, наверное, сумею.

— Понятно. Ты на ноги встать не можешь, а туда же…

— Я говорю, мне надо. Мне Савелий нужен…

— Савелий? Бери. И, раз такое дело, я тоже пойду с вами.

— Зачем? Ты здесь нужнее.

— Здесь нужнее Клыков, — ответил Степан. — Он и без меня разберётся. А я за тобой присмотрю. Хреново ты выглядишь, не дойдёшь, на полпути свалишься. Савка — мужик надёжный, да не больно головастый. И не спорь!

Я и не спорил. Если Степан решил, о чём спорить?

* * *

Сначала ушли разведчики, за ними потянулись остальные. Мрачные, вероятно, тысячу раз пожалевшие, что ввязались в это дело, люди натужно смеялись. Отводя глаза, они говорили скомканные и пустые слова. Мы пойдём к эшелону, а им, служакам и бойцам, дорога в Нерлей, где можно отсидеться. Как бы ни так — даже если вы туда доберётесь, это не значит, что Пасюк оставит вас в покое. И не факт, что там вы укроетесь от зверей.

Нет, парни, по всему выходит, это я вас бросаю. Извините, но у меня дела…

— Я принесу тебе шоколадку, — промямлил я на прощанье. — Помнишь, я обещал.

Катя не ответила, полные слёз глазищи укоряли: "ты не только шоколадку обещал, ты обещал защитить, а сам уходишь". Она молча повернулась и побежала за дружинниками.

— Удачи, — сказал я вдогонку. Моросил нудный дождь.

Ольга задумчиво жевала травинку. Насупившись, она смотрела, как неуверенно, то и дело, спотыкаясь и оскальзываясь, убегает Катюшка.

— Оль, — Степан обнял мою сестру за плечи, — ты поняла, да?

Та выплюнула травинку, и кивнула, мол, не беспокойтесь, присмотрю я за этой дурёхой. Она попросила:

— Вы быстрее, ладно?

Я улыбнулся. Конечно, мы мигом, о чём говорить? К нам подошёл Клыков.

— Степан, — сказал он, — я насчёт Партизана. По всему видно, не жилец он. На дурмане держится. До Нерлея вряд ли донесём. Может, не будем его мучить?

— Что скажешь, Олег? — повернулся ко мне Степан. А я снова не знал, что сказать. И, вообще, какого чёрта вы лезете ко мне с дурацкими вопросами? Вы главные, вы и думайте, а я не хочу принимать таких решений. Не-хо-чу! Разве не понятно: Партизану поможет чудо, а я не волшебник! Дядя Дима — тот бы, наверное, сумел. Только где он? Далеко. Мелькала у меня одна мысль, а теперь снова подумалось… хуже-то не будет…

— Носилки приготовили? — поинтересовался я.

Клыков кивнул.

— Так идите, — велел я. — Оставьте немного дурмана, и человечка покрепче. А с Партизаном мы разберёмся.

— Ренат с вами просился, — сказал Клыков.

— Это хорошо, — одобрил Степан. — А ты, Клыков, не расслабляйся. Даже в Нерлее не расслабляйся!

До синевы бледный Партизан лежал на носилках. Спутанная, выпачканная кровавой слюной борода. На лбу капли пота. Сознание к леснику больше не возвращалось. Подумалось, что будет правильнее дать ему спокойно уйти. Я сцедил сквозь стиснутые зубы в рот Партизану очередную шишечку пережёванного хмель-дурмана, не удержавшись, сам проглотил остатки.

— Мужики, берите, — скомандовал я. Савелий и Ренат взялись за носилки.

— Куда ты собираешься его тащить? — поинтересовался Степан.

— Не волнуйся. Тут близко, — ответил я.