Константин Волков – Из блокады (страница 61)

Я бы не рискнул поверить Пасюку на слово, Степан тем более не отличается наивностью, поэтому Асланян ещё немного побудет с нами.

— Мы уходим, — сказал Белов. — Асланяна отпустим, когда выйдем за ворота. Не дёргайтесь, я нынче нервный, могу с перепуга стрельнуть.

Я на дрожащих ногах пошёл сквозь толпу. Вот… сейчас… ещё шаг, и начнут стрелять… Заныли порезанные пальцы. Я сжал ладонь в кулак — кровь не останавливалась. Тяжёлые капли падали на землю, перемешиваясь с грязью. Шаг, другой, третий… полиционеры расступились… Асланян, будто набитая ватой кукла, чавкал по грязи подгибающимися ногами, он вполголоса матерился, но шёл туда, куда его вёл Степан. Неожиданной стороной жизнь повернулась, да, Артур? У меня в последнее время каждый день крутые виражи, уже привык. И ты, на всякий случай, привыкай!

Мы вклинились в толпу — люди освобождали дорогу. Вдруг мы попали в плотное кольцо, нас окружили клыковские парни. Лишь казалось, что они безоружны, мужчины достали из-под курток кто нож, кто самострел, а двое держали в руках обрезанные ружья. "Молодец, Олежка": хлопнул меня по плечу дружинник Серёга. Зелёный платок обмотан вокруг головы, из-под него выбиваются пряди слегка тронутых сединой волос, а борода встопорщилась — такого можно испугаться, даже если он без оружия, а нас обложил десяток похожих на Серёгу головорезов.

— Бегом, к Северным воротам, — велел дружинник, и мы побежали. Теперь моя спина прикрыта. А что, может, и до ворот доберёмся? А там, глядишь…

Створки приоткрыты, за ними — свобода, а на пути к ней встал Клыков: ноги широко расставлены, на плече пулемёт. Рядом с командиром пятеро. Эти тоже вооружены по-настоящему. А барачники уже близко.

— Клыков, — заорал Пасюк, — Ворота закрыть, никого не выпускать! Или повешу!

— Вот, дурак, — сказал Клыков негромко, а потом заорал в ответ. — Ты кто такой, чтобы мне приказывать?! Катись ты в лес, крыса помойная! Лучше к мутантам, чем вас, свинопасов охранять, и уже нам: — Чего встали? Давай быстрее! Долго вас ждать?

Пасюк, почуяв неладное, юркнул за спины барачников, а те замерли, увидев смотрящий на них чёрный зрачок пулемёта. Мы бросились к воротам. Тут до Асланяна и дошло, что сейчас он попадёт за Ограду.

— Отпустите, — заверещал он. — Вы не понимаете. Я должен быть в Посёлке.

— Не скули, — оборвал его Степан, и грубо вытолкал за ворота.

Едва нас укрыли деревья, я повалился на землю, и пил, пил, пил из лужи дождевую воду. Глотал до тех пор, пока живот не переполнился, а горло всё равно осталось сухим и шершавым.

Повисла неловкая тишина: слышится лишь тяжёлое дыхание, и шорох листьев. А на лицах дружинников растерянность. Совсем недавно я так же смотрел на оставшийся за спиной Посёлок. Тогда казалось — всё кончено, за Оградой человек жить не может. Теперь я знаю, что это враньё, а эти люди ещё не знают.

— Отпустите, — жалобно попросил Асланян. — Вы не понимаете, что натворили. Без меня Пасюков натворит бед.

— Это ты ни черта не понимаешь! — рявкнул Клыков. — О чём думал, когда связался с этой мразью? Пасюк тебя не трогал, пока я был в Посёлке! А сейчас за чью спину спрячешься? Ни ментов, ни армии — полный ноль! Ты и нам без надобности, иди, если думаешь, что тебя пустят за ворота. Скорее, шлёпнут, чтобы не мешался, а людям наврут, будто мы. Никому ты больше не интересен.

— А как же Ограда? — зашептал Асланян. — Что же ты наделал, Клыков. Давай вернёмся вместе… ты должен охранять Посёлок! Ты обязан…

— Дурак, — сказал Клыков.

— Что об этом думать, — сказал я. — Теперь там рулит Пасюков, пусть и охраняет. А у нас полно других проблем.

— А ты, Олегжка, молодец, — похвалила Ольга. — Здорово разыграл там, на площади. Даже я поверила, что ты Степана, того…

— Да уж, — ухмыльнулся Белов, — я тоже, грешным делом, решил, пока ты про сапоги не стал ныть. Кстати, возвращай мою обувь.

— Да ладно, возьми, — я не стал объяснять, что до последнего сомневался. Не верилось, что у меня получится. Честно, всё само вышло; разве такое спланируешь? Каждый надеялся, что у него будет шанс переиграть ситуацию в свою пользу. И вооружённые дружинники оказались кстати: тоже, ведь, к чему-то готовились, и Ольга с Ренатом пришли, и Клыков сумел раздобыть пулемёт… Нет, возможности спланировать такое у меня не было, но если думают, что я замыслил этот финт загодя, пусть так и будет.

Я вздохнул, и обул свои отвратительно-мокрые и холодные сапоги. После того, как Степан залез в них грязными ногами, они стали грязными и скользкими ещё и изнутри.

— Что дальше? — спросил Степан.

Я не сразу понял, что это он ко мне обратился. Так получилось, я здесь единственный, кто хоть немного знает лес, мне и командовать. Ох… ну, ладно.

— Проще простого, — беспечно сказал я. — Плёвое дело, вообще-то. Пойдём в Ударник, там наши, а главное — там оружие. А после уж — к эшелону!

День десятый

— Не расслабляйся, парень, — Серёга несильно пихнул меня в плечо. — На-ко вот, хлебни.

Легко сказать: "не расслабляйся". Глаза таращатся в темноту, и ничего, кроме этой темноты, не видят. Ни тварь, ни человека не разглядишь, пока они совсем близко не подберутся, а если подберутся, будет поздно рассматривать. Попробовал я по-своему, как научил дядя Дима, но услышать лес не получилось.

Вокруг много людей. Они не придают большого значения эмоциям, изливают их, как факелы изливают зыбкий и тусклый свет, но, в отличие от факелов, ничего не освещают, а, наоборот, окутывают в туман. Другим этот туман не виден, я тоже его не вижу, зато чувствую. В Посёлке не так, там всё будто утонуло в киселе, а здесь клубится лёгкая, почти незаметная, дымка. Но я устал, выжат до последней капли, мне трудно пробиться даже сквозь такую хлипкую завесу.

Я взял предложенную Серёгой фляжку, и сделал хороший глоток — не сильно помогло, хотя дрожь унялась. А мысли петлёй возвращаются во вчерашний день. Забыть бы и успокоиться, да не получается.

Разболелась ладонь. Не было времени серьёзно заняться порезами. Архип обработал рану, но, пока я готовил огневую точку, повязка растрепалась, под неё набилась грязь, и всё это теперь сочилось сукровицей. Ноющая боль раздражала, и, в то же время, помогала отвлечься.

Ночью было не до сна: я искал в развалинах окрестных домов брёвна, доски, кирпичи — всё, что могло бы пригодиться для сооружения баррикад. После того, как мы укрепили расположенные близ околицы избы, Клыков разрешил немного передохнуть.

И вот мы лежим на чердаке старого дома, готовые к встрече гостей, если у них хватит наглости прийти. Неритмичная дробь дождевых капель по металлическому карнизу нагоняет дрёму, глаза будто запорошило песком…

— Хорош кемарить, смотри, — вернул меня к действительности негромкий голос. Я вскинулся, и понял: уже рассвело, а по железке, не таясь, движется ватага в два десятка человек, и тот, что идёт чуть сбоку и позади, Сашка Зуб, собственной персоной. Долетели громкие голоса, похоже, барачники для храбрости выпили, некоторых изрядно мотает. Я потянулся за автоматом.

— Обожди, мы сами, — Серёга легонько хлопнул меня по плечу, а Клыков приник к пулемёту, и приказал себе:

— А-а-гонь.

Коротко грохотнуло. Барачники заметались, кто-то застыл на месте, кто-то бросился в кусты. Клыков закричал:

— Я предупредил! Больше шутить не буду! Кто спрятался, выходи, всё равно я вас вижу! Оружие на землю, и сюда по одному!

Барачники не послушались. Один пальнул, второй подхватил, и уже все ошалело лупят в белый свет. Нам что? Мы в укрытии, а всё ж глухие шлепки впивающихся в деревянные стены и мешки с землёй пуль изрядно мотают и без того растревоженные нервы. Дружинники стреляют в ответ, я тоже, не целясь, палю в сторону пришлых, и через несколько секунд воевать становится не с кем. Барачники резво прячутся в кустах и за деревьями.

Троим не повезло, разметались в траве недалеко от железки. Может, ещё живы, бедолаги, помочь бы им, но дружки урок усвоили, не хотят подставляться; схоронились, стараются не отсвечивать. Пусть посидят, им там холодно и сыро. Только это не мои проблемы, мне на чердаке тепло и сухо, а сверху открывается прекрасный вид. А вижу я, что из кустов высунули палку, с привязанной к ней грязной тряпицей. Похоже, вняли умному совету Клыкова, надумали сдаваться.

— Выходи! — закричал Клыков. — И, это. Хенде хох! Руки подымай, говорю.

Из кустов на карачках выполз Слега. Он встал, и, обтерев ладони о штаны, послушно задрал руки.

— Сюда иди! — позвал Клыков.

Барачник неуверенно, то и дело оглядываясь, подковылял к дому.

— Чего хотел-то?

— Надо бы переговорить! — заявил Слега.

— Поболтать я завсегда готов, — согласился Клыков. — С кем говорить-то, с тобой, что ли?

— Нашему командиру нужен Олег! — сказал барачник.

— Зачем ему Олег? Здесь я командую!

— И командуй себе. У нас в отряде пока ментяра за главного, — Слега поморщился, будто надкусил дикое яблочко, а оно оказалось не только кислым, но и с червяком внутри, — и ты ему на фиг не нужен, а нужен ему Олег. Если хотите решить дело по-хорошему, пусть выходит. Зуб обещает его не трогать. Надо бы попробовать договориться, а если не получится, тогда уж будем решать, мочить друг друга дальше, или разойтись в разные стороны.

Выдержав паузу, Клыков сказал:

— Ладно, пусть приходит без оружия, и чтобы руки над головой. Заметим неладное — стреляем. Если начнёте первыми — всех положим, это я обещаю.