Константин Вереница – Архитрон. Книга 2 (страница 4)

Доктор, седовласый мужчина с лицом, испещрённым морщинами усталого сострадания, отложил стетоскоп.

— Не могу понять. Клинически здоров. Пульс ровный, дыхание глубокое, сатурация в порядке. Кортикальная активность высокая, будто он решает сложнейшую задачу, а не спит. — Он покачал головой, глядя на неподвижного Эрика.

— Если бы не твоя история, Андрей, подумал бы, что мальчик просто впал в глубокий восстановительный сон. Он истощён. — Доктор вздохнул.

— Поставлю датчики постоянного мониторинга. Робот-няня присмотрит. Пусть отдыхает, тело и разум требуют покоя. Парень видимо дошёл до предела.

Эрик видит сон, отца в деталях, которых не помнил наяву: царапина на щеке, усталые морщинки у глаз. Тот надевает тяжёлый гидрокостюм, и каждый звук — шипение застёжек, скрип неопрена — отдаётся в ушах с болезненной чёткостью. Вокруг люди в серой униформе, лица искажены панической яростью. Кричат, тычут пальцами.

«Это из-за них!», «Они виноваты во всём!».

Профессор Виола, хрупкая, но несгибаемая, заслоняет его собой.

Отец оборачивается. Взгляд, тёмный и бездонный, встречается с взглядом Эрика сквозь толпу. Он не улыбается. Молча, чтобы видел только сын, прижимает сжатый кулак к сердцу — их старый знак: «держись», «я с тобой».

Потом резкий мрак. Ледяная, давящая чернота. Вода, солёная и маслянистая, затопляет всё вокруг, проникает в уши, нос, горло. Голоса сквозь помехи, сквозь хрип и треск:

«Утонул — и хрен с ним! Нет времени!»

Он один в ледяном беззвучном мраке затопленного туннеля. Вдали, медленно и неотвратимо, уплывает последняя золотая точка — огонёк вагона «Левиафана». Отец остаётся там, в той тьме. Навсегда.

Голос, металлический и настойчивый, пробивался сквозь кошмар.

— Проснись… Проснись…

Эрик открыл глаза. Воздух в кабинете пах гарью и оплавленной пластмассой. Робот-няня застыл у кровати в неестественной позе, из его фоторецепторов тянулись струйки дыма. Мониторы погасли, на центральном экране мигал значок «КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА».

Мальчик в ужасе заозирался, грудь вздымалась. Доктор, побледневший как известь, тыкал дрожащим пальцем в мёртвые экраны, бормоча:

— Ничего не понимаю… Энергосистема перегружена… Сбой по всем параметрам сразу… Такого не может быть…

Эрик зажмурился. По грязным, исцарапанным щекам покатились горячие беззвучные слёзы. Он поджал губы, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Потом выдохнул, вытолкнул из себя единственное слово:

— Па-па…

Рыжий сидел в кабинете, делая вид, что изучает механизм старинных карманных часов, разложенных на зелёном сукне. Воздух в комнате был густым и спёртым, пропитанным напряжением, оседающим пылью на мебели.

— Слушай, Валентин, мы тебя все уважаем, — начал один из охранников, переминаясь на пороге. — Ты это знаешь. Но после того случая с наёмником… люди перестали нас бояться. Смотрят в спину не так.

Рыжий не поднимал глаз, продолжая водить отвёрткой по миниатюрным шестерёнкам.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— И что ты предлагаешь делать? — в голосе охранника прорвалось раздражение.

— Если люди хотят жить без моего участия, без моих возможностей и средств — пусть живут, — ровно ответил Рыжий. Слова повисли в воздухе приговором.

— Мы годами набивали авторитет в этом поселении! Кровью, потом! Остальные общины с нами считались. А сейчас… — охранник швырнул смятую фуражку на край стола. — Каждый шепчется за углом, что нас взяли за яйца и использовали как придорожных шлюх!

Рыжий медленно поправил очки на переносице. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем хронометра и тяжёлым дыханием.

— Я что-нибудь придумаю, — произнёс он, не отрывая взгляда от механизма.

— Ты уж постарайся, — бросил охранник и вышел, хлопнув дверью.

Как только дверь захлопнулась, с Рыжего словно сняли тугой корсет. Он отложил часы, откинулся в кресле и тяжело выдохнул.

— Пашка, можешь выходить.

Дверца книжного шкафа бесшумно отворилась, и из потайной комнаты на цыпочках вышел маленький Пашка.

— Пряники любишь?

Мальчик молча кивнул.

— Садись. Сейчас посмотрю, что есть.

Пока Пашка уплетал угощение, Рыжий налил ему в гранёный стакан парного молока.

— Вечером принесут ужин. Будем есть мясо с картошкой. У меня теперь, Паш, проблемы… Но я тебя в обиду не дам. Обещаю. — Он поставил стакан перед мальчиком.

— Если я говорю «прячься» — ты сразу, без вопросов, уходишь в комнату и закрываешь дверцу на крючок. Хорошо?

Пашка с набитым ртом снова кивнул.

Рыжий смотрел на него, и впервые за долгие годы власти почувствовал незнакомое чувство — не досаду или ярость, а глухую, беспомощную грусть. Весь его мир, выстроенный на страхе и расчёте, перевернулся, и в центре хаоса оказался этот чумазый мальчишка.

Он вышел в кладовую и вернулся с небольшим пыльным ящиком.

— Смотри, Паш, это тебе. Я долго собирал. — Он открыл жестяную коробку, полную старых, но тщательно вычищенных машинок. — Советские игрушки. Вот «Волга»-милиция, скорая помощь, а вот «Жигули» — мечта любого пацана в моё время.

Он стал катать их по столешнице, имитируя моторный звук. Пашка осторожно взял полицейскую «Волгу».

— Ладно, Пашка, мне нужно решить пару вопросов. Никуда не выходи, хорошо?

— Хорошо, — тихо, но чётко отозвался мальчик, не отрываясь от машинки.

На пороге Рыжий на секунду замер, по старой привычке перекрестился на тёмный угол, где висела икона, и вышел, плотно прикрыв дверь.

На улице было пасмурно. Жители, столпившиеся у входа в бар, замолчали и проводили его колючими взглядами.

— Дядя Валентин, а правда, что вас побили? — послышался голос.

— Его не просто побили! Его унизили! — крикнул кто-то из толпы.

Рыжий резко развернулся, выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Толпа с визгом разбежалась.

— Не вам, гиены, судить меня! — прохрипел он, и лицо исказила судорога бешенства.

— Полегче, Валентин, успокой руку, — из дверей бара вышел хозяин Маркус, темноволосый усатый мужчина с массивным золотым перстнем.

— Маркус, скажи честно: ты плохо живёшь при мне? Тебе чего-то не хватает? — Рыжий сжимал тёплый пистолет.

— Пойдём ко мне. Поговорим как цивилизованные люди, — Маркус кивнул в сторону бара.

Рыжий ощутил на себе десяток пристальных взглядов. Звяканье посуды и разговоры сменились гробовой тишиной. Он обвёл зал взглядом и проследовал в кабинет Маркуса.

Маркус налил два стакана мутного самогона.

— Ты, наверное, уже заметил…

— Заметил, — отрезал Рыжий.

— Ходят слухи. Что из-за тебя убили славных ребят. Что ты визжал, как суслик в капкане. И что тебе хотели отстрелить кое-что поважнее денег.

— Мне нечего сказать. Спорить не буду. — Рыжий отхлебнул самогон. — Не нравлюсь — торгуйте сами, ведите дела без меня.

Маркус внимательно посмотрел на него.

— Появился тут один… смуту сеет. Хочет тебя вызвать на дуэль.

— Кто?

— Молодой сын Логинова. Глаза горят, как у волчонка.

— Значит, соседи решили подмять нашу дорогу под себя… — Рыжий покрутил стакан.