Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 30)

– Не то слово. Я уже несколько дней ломаю голову, что делать. Приходил Шепард, требовал вернуть их. Я взял паузу, но она заканчивается.

Луна в эту ночь плыла особенно низко и ярко, её холодный, серебристый свет отражался от глади замёрзшего озера и падал на их лица, выхватывая морщины, тени под глазами.

– Не знаю, как поступить. Если не отдам – последствия будут тяжёлыми. Отключат от союза, прекратят поставки… Мы и так на ладан дышим, каждый болт на счету. Любые санкции нас добьют, – голос Василича звучал устало и беспомощно.

– Да, ситуация… не сахар, – констатировал Слава, докуривая.

– А с другой стороны… эта вина перед Эллой. Она словно копьё в груди. Если отдам их, то предам её снова. Окончательно, – Василич глубоко вдохнул, и выдох его был долгим, белым облаком.

– Знаешь, – после паузы начал Слава, – давно, когда я ещё по заброшкам лазил, старьё искал, встретил одного старика. В Рязани.

– Помню тебя тогда – лихого и дерзкого, – слабая улыбка тронула губы Василича.

– Сидели мы с ним в наручниках в одном казённом помещении. Обоим вменяли контрабанду. Я ему говорю: «Батёк, ты-то зачем в это дело ввязался? Куш сорвать хотел?» А он смотрит на меня спокойно такими усталыми глазами и говорит: «Нужда. Жена заболела. Денег на операцию нет, очередь на искусственные органы – полгода минимум». И рискнул. На старой работе квантовый процессор вытащил, продал чёрным ребятам. Оплатил всё. Жена жива осталась. А его, конечно, накрыли, кто-то сдал.

– Дело, в общем-то, благое, – заметил Василич.

– Я его тогда и спрашиваю: «А сейчас-то что будешь делать? Сидеть ведь придётся». А он отвечает: «Ничего. Я перестал думать об этом. Я здесь, внутри, всё отдал. Моя жена жива, внуков нянчит, солнцу радуется. Я ей всю жизнь портил пьянством и гулянками, и если бы она из-за моей трусости умерла… я бы себе этого не простил. В тот миг у меня не было времени думать. Сердце кричало: «Спаси!» Я спас. Теперь мне легче. Готов ответ нести – со спокойной душой». Вот так. А потом я его кражу на себя взял, его отпустили. Он к жене уехал, а я год на «централе» откинулся. – Слава замолчал, снова закуривая, его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня.

Тишина повисла между ними, густая и значимая, нарушаемая лишь далёким скрипом льда на озере и биением собственных сердец.

– Робин Гуд, – тихо, с лёгкой усмешкой, произнёс Василич, глядя в темноту за стеклом.

– Я был молод, вся жизнь – как непочатый край. А дед тот уже последнюю дорогу вышагивал. Он дал шанс жене, а я… я дал шанс ему. И ни капли не жалею. Ни тогда, ни сейчас, – голос Славы звучал ровно, без пафоса, лишь с глубинным, выстраданным пониманием.

Василич слушал, не перебивая, и в его молчании была огромная концентрация.

– Только сердце знает настоящую нужду. Голова потом оправдывается, боится, считает риски. А сердце уже всё решило, – сказал Слава, его взгляд, казалось, пронзал ночное стекло и терялся в бесконечности звёзд и льда.

– Спасибо за приём, Слав. И за разговор. Пойду, прилягу, – Василич поднялся, кости его тихо хрустнули от долгого сидения.

– Давай, брат. Доброй ночи. А я ещё посижу, подумаю, – кивнул Слава, уже наливая себе ещё немного коньяка в опустевшую стопку.

Они обнялись крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спине, и Василич медленно поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. В комнате пахло деревом и сном. Он разделся, не зажигая света, и лёг на кровать, уставившись в потолок, где уже успели появиться тени от луны, пробравшейся в окно.

Сон не шёл. В голове, будто на закольцованной плёнке, прокручивались картинки: улыбка Эллы, такой же ясной, как звёзды над Чашей; испуганные, но доверчивые глаза Эрика; решительное личико Мэри; холодное, непроницаемое лицо Шепарда. Воспоминания и возможные будущие сценарии сплетались в тугой, беспокойный клубок. Но сквозь этот шум мыслей, тихо и настойчиво, будто поддувая из самых глубин, стучало сердце. Оно не приводило доводов, не строило логических цепочек. Оно просто указывало путь – тяжёлый, опасный, но единственно возможный. Василич закрыл глаза, подставив лицо холодному лунному свету, струившемуся через окно. Беспокойство не уходило, но к нему добавилось странное, почти обречённое спокойствие – как у человека, который наконец увидел перед собой единственную тропу и приготовился ступить на неё.

***

Тем временем в душной камбузной башни «Скай-Клифа» наступил финальный, решающий раунд. Воздух был густым от дыхания толпы, табачного дыма.

– А ну-ка, покажи-ка руки! Давай сюда! – внезапно рявкнул Семён, его голос сорвался на хрип. Он вскочил, схватил кисти отца Эрика и стал сжимать их, выворачивая, вглядываясь в каждую линию, каждый сустав. Семён сидел уже без куртки, его лицо лоснилось от испарины, а расстёгнутая рубашка открывала вздувшиеся на шее вены. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

Отец Эрика позволил осмотреть свои большие, спокойные руки, а затем, не торопясь, взял кости. Лёгкий, почти небрежный бросок – и кубики, стукнувшись о борт, замерли, показывая именно ту комбинацию, что была нужна для окончательной победы.

– Да как же так?! – Семён с глухим стоном схватился за голову и обрушился на стол, упираясь в него локтями.

Комната взорвалась гулом. Зрители зааплодировали – кто с искренним восторгом, кто с горьковатой завистью.

– На каждого матёрого волка найдётся свой медведь, – с философским видом заметил кто-то из старых служащих.

– Кто-нибудь ещё хочет испытать удачу? – с деланной невинностью спросил Васильев, обводя взглядом столпившихся мужчин.

– Нет-нет, спасибо, хватит с нас, – зашумели они, признавая безоговорочное превосходство нового чемпиона.

– Его бы в большой город – стал бы королём казино за неделю, – шептались за спиной у Васильева.

– Всё в процессе, друзья. Мы с ним теперь не разлей вода. Я, можно сказать, его официальный менеджер – важно заявил Васильев.

– Извини, Сеня. Проигрыш – это не конец света, – сказал он, уже собирая со стола разбросанные деньги и крипто-ключ.

Когда его пальцы потянулись к золотому кресту, рука Семёна, холодная и липкая, молниеносно схватила его за запястье.

– Если хоть одним глазком замечу, что это был обман… я тебя убью. Понимаешь? – прошипел Семён, и в его налитых кровью глазах горела неподдельная ярость. Затем он резко отшвырнул руку Васильева, встал и, не оглядываясь, вышел из комнаты, увлекая за собой своих мрачных напарников.

– Ишь, распсиховался. Его бы самого проверить на честность – половина мужиков у него в вечных долгах как в шелках, – проворчал один из техников, провожая их взглядом.

Васильев и отец Эрика, наконец, вырвались из душной камбузной и поднялись по узкой лестнице на пятый этаж, в комнату радиосвязи.

Это было небольшое, уютное убежище с двухъярусной деревянной кроватью, поскрипывающей при каждом движении, и рабочим столом, заваленным мониторами, мигающими датчиками и стопками технической документации. Единственную лампу под зелёным абажуром склонился над тетрадью дежурный.

– Серый, как дела? – спросил Васильев у человека, не отрывавшего взгляда от экранов.

– Пока тихо, без происшествий. Ну, как там ваша битва титанов? – парень по имени Сергей отвлёкся, снимая наушники.

– Ты просто не поверишь. Мы ему, Семёну-то, по первое число всыпали! – не скрывая ликования, выпалил Васильев.

– Да ладно? Не верю.

– Давай сюда лапу, – Васильев сунул руку в карман, набитый монетами, и высыпал Сергею в протянутую ладонь целую горсть звонкого металла.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Здесь, считай, твоя зарплата за полгода. Не зря же ты за меня отдувался, когда мне нужно было, – деловито пояснил Васильев.

– Охренеть… Завтра же конвертирую и маме переведу. Спасибо, братан! – Сергей крепко обнял Васильева, и по его лицу расплылась широкая, счастливая улыбка. – А это кто с тобой?

– Это мой новый друг. Из дальнего селения, на нашем не говорит.

Сергей без лишних вопросов протянул руку отцу Эрика. Тот ответил крепким, но коротким пожатием.

– А звать-то как?

– Зовут его Гудини. Настоящий фокусник, я бы даже сказал – волшебник, – с пафосом произнёс Васильев.

– Гудини? Крутое имя. Ты где будешь спать – наверху или внизу? – кивнул Сергей на кровать.

– Сегодня, брат, я спать не буду вообще. Глянь, у меня до сих пор адреналин колотит, – Васильев протянул руку, и она действительно слегка дрожала.

– Я сегодня до утра в наряде, так что, Василь, отдыхай со спокойной душой. Тем более, про меня не забыл.

– Про друзей не забывают, – похлопал его по плечу Васильев.

– Так, брат, – обратился он к отцу Эрика, – теперь тебя будут звать Гудини. Примеряем имя, – Васильев плюхнулся на нижнюю койку. – Вот, говорю: «Эй, Гудини!» Или: «Это Гудини». Или: «Ты Гудини знаешь?» – он проговаривал вслух, прислушиваясь к звучанию. – Да, хорошо звучит. Куда лучше, чем «молчун» или «силач». Теперь так и будем называть.

Гудини молча снял ботинки и ловко забрался на верхний ярус. Снизу доносился тихий, успокаивающий гул разговора – Васильев и Сергей о чём-то беседовали, смеялись. Постепенно глаза Гудини отяжелели, дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий, заслуженный сон.

Через несколько часов его разбудили звуки суеты. Голоса внизу стали резкими, встревоженными.