Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 2)

И в этот наэлектризованный момент профессор Уиткофф произнёс, понизив голос до доверительного, почти интимного тона:

– А что, если я предложу исцеление каждому из вас? Каждому, кто слышит мой голос? Вашим родителям, чьи тела изношены временем, детям, чьи улыбки могут угаснуть, друзьям, чья боль стала вашей… Тот, кто лишён глаз – прозреет и увидит лица любимых. Кто не слышал – обретёт слух для музыки и смеха. Ваши дети получат шанс на спасение в любой, даже самой безнадёжной ситуации. Я готов доказать здесь и сейчас, почему наши эксперименты нельзя останавливать.

– Вы копируете методы доктора Менгеле из нацистской Германии! Он тоже проводил чудовищные опыты над живыми существами во имя «прогресса»! В наступившей тишине, густой и зыбкой, раздался резкий, надтреснутый крик одного из журналистов с галёрки.

– Вся современная медицина, к сожалению, построена на фундаменте исследований, в том числе и тех, что сегодня кажутся нам ужасающими, – парировал Уиткофф, сохраняя ледяное, почти скульптурное спокойствие. – Так был построен старый, жестокий мир. Сейчас вам не нужно рисковать своими близкими. Весь риск берут на себя наши объекты исследований. У них нет сознания, нет самоидентификации. Они были созданы из пробирки и алгоритма, чтобы решить ваши проблемы. Какую пользу вы получите, закрыв проект? Они просто исчезнут, а их научный потенциал будет бессмысленно утрачен, как вода в песке.

– Здравствуйте, профессор. Я Элла, журналистка издания «ВестьПресс». Скажите, как можно называть этих несчастных созданий «подопытными»? Они ведь, как и мы, живые? Они дышат. Они, возможно, чувствуют.Новый вопрос прозвучал от молодой журналистки, поднявшейся в ряду для представителей СМИ. Она стояла, чуть отклонившись от лучей софитов, и свет скользил по её лицу, не ослепляя.

Элла была выдающимся журналистом. Это читалось во всём. В ясных голубых глазах, привыкших смотреть вдаль и выхватывать главное сквозь хаос деталей.

– Нет, не как мы, – отрезал Уиткофф, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие, сталь. – Внешнее сходство обманчиво. Они созданы с единственной целью – продлить жизнь нашему виду. Они не люди. Это лабораторный эксперимент, призванный решить человеческие вопросы. Те же роботы, но в биологической оболочке. Не более.

– А как же душа? Разве у них её нет? – раздался другой, дрожащий голос из глубины зала.

– Они не осознают себя и не способны постичь смысл жизни. При этом, уверяю вас, все подопытные содержатся в прекрасных, стерильных условиях, – ответил профессор, разводя руками, будто демонстрируя невидимую клетку. – Их цель – служить науке во имя будущего человечества. Это их предназначение.

– В связи с острой полемикой мировое сообщество обязано учесть мнение каждого. В этот четверг вам, зрителям, предстоит решить: быть проекту или нет. Для голосования перейдите в приложение «Sunax». Ваш голос должен быть подтверждён биометрией. Помните – ваш выбор важен. Он определит завтрашний день.В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом вентиляции.

– Если проект получит дальнейшую поддержку без ограничений, я с помощью «Nook-11» найду путь к бессмертию. Не к долголетию – к бессмертию. Доверьтесь мне. Уиткофф, вновь обращаясь к лидерам на первых рядах, заключил, и его слова упали, как отчеканенные монеты.

Судьба проекта была в руках жителей Земли. В их дрожащих пальцах, наводящих камеры смартфонов на радужную оболочку глаза.

Ирония была в том, что сама эта система глобального, мгновенного голосования была порождением того самого хаоса, беспощадного и всепоглощающего, из которого Уиткоф и явился миру как спаситель. К 2030-му, находясь на грани ядерной войны и экологического коллапса, когда воздух во многих городах стал густым и жёлтым, а океаны выплёвывали на берега тонны мертвой рыбы, человечество, движимое слепым инстинктом выживания, наконец-то схватилось руками за край пропасти. Оно начало совместно, через такие вот приложения и платформы, решать глобальные вопросы – от климата до добычи ископаемых. Этот хрупкий, цифровой мир был отчаянной попыткой спастись от бездны, созданной прежним, хищническим строем.

***

После оглушительной тишины конференц-зала, после давящей тяжести слов, журналистка Элла Парпалла отправилась в свой отель; ранним утром у неё был вылет во Владивосток. Воздух на улице, укутанной в зимнюю синеву, ударил в лицо морозной свежестью, смешанной с запахом хвои и сладковатым дымком из уличных жаровен.

По пути в отель её очаровывала, как мягкий гипноз, предновогодняя Москва. Город был украшен гирляндами, переливающимися мириадами холодных огней, и буквально светился из каждого окна тёплым, янтарным светом домашних ламп. Шёл лёгкий, пушистый снег, кружась в свете фонарей, словно живая мишура. По радио в машине тихо играла знакомая, ностальгическая рождественская мелодия, её медные аккорды текли сквозь тёплый воздух салона. Элла засмотрелась в запотевшее окно, за которым проплывали силуэты людей, и мысленно погрузилась в своё детство, вспомнив те щемящие, сладкие чувства предвкушения, которые испытывала в новогодние праздники, будучи ребёнком. Мгновение этого чистого, давно забытого ожидания окутало её сердце, как тёплый плед, и согревало его, оттесняя на время ледяной осадок от сегодняшней пресс-конференции.

«Когда у меня будет ребенок, я сделаю всё, чтобы он почувствовал те же самые добрые, беззащитные чувства, и я сделаю его счастливым», – подумала Элла, прижав ладонь к холодному стеклу.

– С наступающим Вас, красавица, – сказал таксист, и в его голосе звенела искренняя, простая радость. Таксист, мужчина с добродушным, усталым лицом в зеркале заднего вида, был в приподнятом настроении.

– Спасибо, и Вас тоже, – мягко ответила Элла, отрываясь от окна.

– Пока Вас ждал, слушал выступление Уиткофа, – продолжил он, ловко лавируя в потоке машин, чьи фары растягивались в длинные золотые нити на мокром асфальте.

Элла не подала виду, что она была там, в самом эпицентре, и даже задавала вопросы самому Уиткофу, чувствуя на себе вес его холодного, оценивающего взгляда.

– Человек старается для всего мира, а его там какая-то девчонка все вопросами пытается загнать в угол, – продолжил таксист, качая головой.

– Я не смотрела, не было времени, – тихо солгала Элла, глядя на его затылок.

– Уиткофф сказал, что мы все станем бессмертными, якобы есть выход, – продолжил таксист, и в его голосе зазвучала нотка почти религиозного благоговения.

– Надо же, и Вы бы согласились? – спросила Элла, стараясь, чтобы её тон звучал просто заинтересованно.

– Почему бы и нет? Моя вечность принесёт больше счастья и удовольствия для мира, чем моя смерть, – посмеялся и ответил таксист, и его смех прозвучал немного горько. – Вы еще молодая, красивая девушка. А я уже пожил, мне скоро шестьдесят, жить хочу. Очень хочу.

– Нынешняя медицина позволяет жить еще столько же, Вам рано думать о смерти, – вежливо ответила Элла.

– Но рано или поздно мозг всё равно перестанет работать, и альфа-витамины не восстанавливают мозг, они, как я понял, помогают усваивать и обрабатывать информацию. Так что и после ста двадцати лет будешь думать, что хочется больше. Ненасытная штука – жизнь.

– А что говорит ваша душа и ваше сердце на это? – спросила Элла, и вопрос вырвался сам собой, из самой её глубины.

Таксист на секунду задумался, его глаза в зеркале стали серьёзными. – Интересный вопрос, наверное, моя душа всё же хочет покоя. Но и в то же время кто знает, что такое покой. Может, тело робота будет подключать меня в виртуальные миры, где я буду и царь и бог, и мне там станет спокойно, – ответил он, и в его словах была простая, страшная логика маленького человека, поставленного перед огромным выбором.

– А если надоест симуляция? – спросила Элла, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

– Удалю из программы мысли об этом, – засмеялся таксист, но смех его был уже невесёлым. – Мы приехали. Гостиница "Красная Москва".

– Спасибо, с наступающим. – Элла вышла из машины в облаке пара, и хлопок двери прозвучал неожиданно громко в тихом переулке. Она поднялась в свой номер, где пахло чистыми простынями и слабым ароматом хвои от маленькой, казённой ёлочки в углу.

Приняв душ, смывая с себя напряжение дня, она села за стол в номере, где мягкий свет настольной лампы создавал островок уюта. Элла открыла свой блокнот с кожаной обложкой, потёртой в дорогах, куда она записывала свои мысли чернильной ручкой, любя чувство касания бумаги.

«Люди вокруг будто сошли с ума, у большинства не возникает вопросов к господину Уиткофу, он обещает бессмертие, но где доказательства, что в итоге в роботе будет человек, а не его цифровая копия? Я чувствую сердцем, что-то здесь не так, какая-то глубокая, системная ложь, и я обязательно узнаю правду, какой бы горькой она ни была», – вывела Элла в своем дневнике.

Утром, когда за окном ещё синел зимний рассвет, она отправилась в аэропорт Шереметьево. Пройдя быстрый, безличный роботизированный контроль документов, где луч сканера скользнул по её сетчатке с безразличным жужжанием, она сидела в зале ожидания и смотрела на толпу.

В аэропорту кипела жизнь, предновогодняя суета была здесь особенно концентрированной и яркой: люди обнимались, смеялись, плакали, встречая и провожая друг друга. Роботы-уборщики бесшумно скользили по полированным полам, а роботы-продавцы в магазинах и кафе аэропорта застывали в вежливых, заученных позах, их дисплеи мерцали приветливыми смайликами.