Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 18)

Она обернулась от капсул к нему всем корпусом, и в её обычно сдержанной позе появилась неожиданная энергия, почти вызов.

– Посмотри на них, Василич! – её голос, обычно такой ровный, задрожал от сдерживаемых эмоций. – Это не образцы, не «подопытные единицы». Это люди! Со всей их болью, страхом… и любовью, которая сохранилась даже в аду. Нас, настоящих, живых, и так осталась горстка. Половина континентов – под водой и песком, климат сходит с ума… Если мы предадим их сейчас, если своими руками вернём в этот кошмар, то какой тогда смысл во всём нашем выживании? Мы же сами забиваем последний гвоздь в крышку своего гроба! Не физического, может, а того, что важнее – в гроб собственной человечности! Ради чего тогда всё? Ради жизни в страхе и подчинении у машин?

– И что ты предлагаешь? – его голос грохнул, как обвал, резко и сухо, заставляя вздрогнуть даже Мэри, притихшую в углу. – Что я должен сделать, профессор? А? Бросить вызов целой системе? Рискнуть каждым мужчиной, каждой женщиной, каждым ребёнком в этих пещерах? Ради двоих незнакомцев? А ты подумала о других? О наших детях? Что будет с ними, если «Охотники» решат, что наше поселение – помеха, которую нужно ликвидировать? У них, Виола, есть на это полное право! Или ты забыла, какой договор мы подписывали? Кодекс Гигат! Мы сами согласились на правила, чтобы они не сравняли нас с землёй, как это сделали с бунтарями из Синдиката! Это был наш общий, чёрт возьми, выбор! Ты думаешь, только пираты с рейдерами опасны? Уиткоф и его роботы куда страшнее. Они методичны. И безжалостны. Им незнаком страх.

– Это был наш выбор! – парировала Виола, не отступая. Её щёки покрылись алыми пятнами. – Но не их! Эти люди в капсулах ничего не выбирали! Ни правил, ни законов, ни этой чудовищной «защиты»! И посмотри – в отличие от нас, зарывшихся в камень и закостеневших в страхе, они не растеряли самого главного! Веры друг в друга. Любви. Возможно, эти двое – не просто беглецы. Возможно, это наш шанс. Не просто выживать, отсиживаясь в норе, а наконец начать исправлять то, во что мы все когда-то молчаливо согласились. Рискнуть. Чтобы спасти тех, кто ещё напоминает нам, кем мы должны быть.

– Я… – голос Василича внезапно сдал, надтреснул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная, глубокая усталость человека, десятилетиями несущего неподъёмный груз. – Я не готов заплатить такую цену. Не сейчас. Не такой ценой.

Профессор смотрела на него несколько секунд. Гнев в её глазах угас, сменившись чем-то более сложным – пониманием, грустью, солидарностью в этой немыслимой тяжести выбора. Она тихо вздохнула.

– Хорошо. – Её голос снова стал мягким, профессиональным. – Пусть пока остаются в капсулах. Сон там глубокий, терапевтический. И… – она сделала паузу, – и им там сейчас безопаснее всего. От мира. И от нас.

Чтобы разрядить нависшее молчание, она сделала шаг к выходу, поправив очки.

– Идём, я поставлю чайник. Старый, ржавый, но кипятит ещё. Мэри, поможешь мне найти те самые конфетки? Говорят, они прячутся в дальнем шкафу.

– Да! – девочка сразу оживилась, соскальзывая со стула. – Только с конфетками! Обязательно!

– Только с конфетками, – слабо, но искренне улыбнулась Виола. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Василича, всё ещё стоящего у капсул. В этом мгновенном контакте не было согласия. Было понимание пропасти между ними. И тихое, общее горе от того, что пропасть эта существует здесь и сейчас, в этой комнате, полной теней чужих воспоминаний.

Укрыть беглецов – значит разорвать хрупкий договор, подписать смертный приговор себе и каждому, кто дышал в этих каменных стенах.

– Ладно, – его голос прозвучал из глубины груди, устало, но с той самой привычной, негнущейся твёрдостью, которая заставляла подчинённых выпрямлять спины. – Окончательное решение я приму после совещания с представителями других колоний. Их голос тоже важен, – он кивнул в сторону капсул, – проверь их здоровье досконально. Все показатели.

С этими словами он резко развернулся, и он вышел из лаборатории, не оглянувшись, оставив за собой лишь тяжёлое эхо шагов по каменному коридору.

Профессор молча проводила его взглядом, потом медленно, почти машинально поправила очки на переносице. Стекла на мгновение отразили мерцание экранов.

– Их правда отдадут этим… железным? – тихо, почти шёпотом спросила Мэри, сидя за небольшим столиком и сжимая в ладонях кружку с чаем, от которого поднимался тёплый, обманчиво уютный пар.

– О, нет, солнышко. Твой папа не такой, – Виола обернулась к ней, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок – знак мягкой, печальной улыбки. – Он может бушевать, как шторм, может казаться суровой скалой. Но он всегда, всегда находит способ защитить того, кто не может защитить себя сам. Это его природа.

– Я знаю… – девочка улыбнулась в ответ, более уверенно, и сделала глоток сладкого, почти приторного чая, где на дне таяла драгоценная конфета.

Капсула с тихим, равномерным шипением пневматики отъехала в сторону, выпуская наружу струю холодного, обогащённого кислородом воздуха. Виола мягко протянула руку и помогла мальчику подняться, его ноги подкосились, будто после долгого плавания. Перед ней стоял юноша с огромными, тёмными глазами, в которых плавал неотвязный испуг и детская незащищённость – взгляд, до боли напомнивший ей её собственных сыновей в том возрасте, когда мир кажется одновременно огромным и хрупким. Материнское сердце, научное и рациональное, сжалось от острой, почти физической боли и жалости.

– Всё уже позади, – тихо сказала она, стараясь поймать его бегающий взгляд. – Вы в безопасности здесь. Никто вас не тронет.

Взяв мальчика за руку – его пальцы были холодными и цепкими – и кивнув уже поднявшемуся мужчине, Виола повела их прочь из лаборатории, по коридорам, в сторону лазарета.

Лазарет дышал ровно и бесстрастно, как хорошо отлаженный, но усталый механизм. Воздух был наполнен низким, монотонным гулом рециркуляторов, сонным шёпотом фильтров и едва слышным, но постоянным треском и писком диагностической аппаратуры. Широкие кровати на магнитных опорах с идеально натянутыми, грубоватыми простынями стояли вдоль стен, а рельсы на полу вели к массивной гермодвери операционной с круглыми, похожими на холодные, заиндевевшие глаза, иллюминаторами.

– Принесите, пожалуйста, в третью палату пайки и воды, – попросила Виола дежурного охранника, молодого парня. Тот молча кивнул, отложил журнал и направился к складу, его сапоги глухо отдавались по каменному полу.

Она привела их в палату, где свет был приглушён до мягкого голубоватого сияния, имитирующего лунный. На нескольких койках лежали перевязанные солдаты; в воздухе витали запахи йода, мази.

– Сержант Васильев, присмотрите за нашими гостями, – обратилась Виола к коренастому мужчине с забинтованной головой и живыми, хитрыми глазами. – Им нужен покой и еда. Я вернусь утром, проверю их.

– Будет исполнено, профессор, – отозвался сержант, слегка приподнимаясь на локте. – Устроим по-семейному.

– И, Васильев… – Виола сделала небольшую паузу, давя на него взглядом, – чтобы без происшествий. И без вашего «общеукрепляющего». Понятно?

– Абсолютно, – бодро ответил сержант, но в его глазах мелькнула знакомая ей искорка непослушания.

Как только профессор удалилась, в палате будто включили свет и звук. Напряжённая тишина сменилась живым, пульсирующим гулом.

– Кушать будете, путники? – к беглецам подошёл долговязый солдат с перевязанной по локоть рукой, засунутой в импровизированную перевязь.

Он посмотрел на гостей, которые молча, как две тени, смотрели на него, не понимая.

– Вы что, немые, что ли? – спросил он беззлобно и показал универсальный жест, поднеся ко рту воображаемую ложку и смачно причмокивая.

Мальчик, после секундного замешательства, неуверенно кивнул.

– Ну, отлично-то как! Сейчас братва что-нибудь придумает, не пропадём!

– Эй, калеки-инвалиды! – раздался недовольный голос с порога. Там стоял тот самый охранник, сдвинув каску на затылок, а за ним была тележка с ящиками. – Еду привезли, разгружать кто будет? Или я один тут и курьер, и грузчик?

– Ой, рука! Рвётся шов! – застонал долговязый, хватаясь за перевязь.

– Голова… голова кружится, – тут же поддержал его сосед, драматично закрывая глаза.

– Ага, как работа – так все дохлые, а как пожрать – так олимпийские чемпионы! – пробурчал охранник и, ворча, принялся в одиночку стаскивать ящики с тележки.

– Товарищ сержант! – обратился долговязый солдат, когда охранник скрылся.

– Я? – бодро отозвался Васильев, уже сидя на кровати и снимая бинт с головы, под которым не было видно никакой раны.

– Достаём, что полагается для укрепления боевого духа и сращения костей! Лечебное!

Мгновенно в палате началась оживлённая, но тихая суета. Из-под кроватей, из вентиляционной решётки, из-за тумбочки появился небольшой складной стол, на нём – хлеб, тушёнка в жестяных банках, сухари. И несколько пластиковых бутылок с мутноватой бесцветной жидкостью.

– Господа новоприбывшие, прошу к нашему шалашу! – долговязый солдат стучал ложкой по кружке, выбивая лихую дробь.

– Так вам что, персональное приглашение с гербовой печатью выписать? – строго, но с доброй усмешкой посмотрел сержант Васильев на беглецов. – Ну, давайте к нам, места хватит! Не стесняйтесь, мы тут все свои.