Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 17)

Воспоминание мужчины

Сцена сменилась, цвета стали глубже, насыщеннее. Теперь на экране была просторная столовая с высокими окнами. За одним из столов сидела темноволосая, невероятно красивая женщина с усталыми, но живыми глазами, окружённая людьми в белых халатах, которые ели, не глядя друг на друга. Мужчина – тот самый, что сейчас в капсуле – подсел к ней с подносом, на котором лежало два одинаковых брикета питательной массы и один, единственный, кусок чего-то, напоминающего яблочный пирог. Молча, не встречаясь с ней взглядом, он передвинул этот кусок к её краю подноса. Она взглянула на него, и по её лицу, как первый луч после долгой ночи, разлилась улыбка. Она нежно, почти не касаясь, провела тыльной стороной ладони по его руке.

Ещё один всплеск, резкий, как удар тока. Робот-учёный с пластиковой улыбкой на дисплее ведёт уже подросшего мальчика за руку по бесконечному белому коридору. Усаживает в специальное кресло, похожее на стоматологическое.

– Как дела, парень? Открой ротик. Хороший мальчик. Инфекционных агентов не обнаружено.

– Сейчас посмотрим глазки… посмотри на красную точку. Зрительные реакции в пределах нормы.

– Инспектор, подопытный единица-семь-семнадцать хорошо перенёс текущее испытание. Планирую оставить для дальнейшего, долгосрочного наблюдения, – обратился робот куда-то вверх, к потолку.

– При появлении отрицательной динамики – утилизируй, – прозвучал ровный, безразличный голос из решётки в углу, и экран на мгновение погас.

Воспоминания снова поплыли, сливаясь в кашу света и теней.

Новая картинка застыла, чёткая и пронзительная: та самая брюнетка, её лицо покрыто испариной, она сидит, согнувшись, и крепко держится за живот – начинаются схватки. Дверь распахивается, входят те же безликие роботы, укладывают её на каталку с мягким щелчком фиксаторов и увозят, дверь закрывается. Мужчина мечется перед этой дверью, его тень метается по стене. Часы, которых нет в кадре, тянутся мучительно. Наконец, с шипящим звуком, дверь открывается, и женщину ввозят обратно. Она смертельно бледна, измождена, но глаза её открыты. Они смотрят друг на друга, и он, падая перед каталки на колени, обнимает её, прижимаясь лицом к её плечу. Позже, в ту же комнату, вносят небольшой свёрток в стерильных белых пелёнках.

– Здесь есть ещё один, очень сильный нейронный след. Ловлю… усиливаем…

На экране возникает идиллическая, почти нереальная картина: та самая женщина, уже окрепшая, играет с подросшим, смеющимся мальчиком в той же, но теперь кажущейся менее враждебной белой комнате. Она смеётся, этот звук, чистый и звонкий, врывается в тишину лаборатории Виолы. Она подхватывает ребёнка, кружит его и целует в макушку. Мужчина подходит, обнимает их обоих, прижимая к себе. Трое образуют единое целое. Они смотрят на ребёнка, и в их взглядах – бесконечная, всепоглощающая нежность, свет которой пробивается даже через холодную матрицу экрана.

– Это… его родители, – тихо, с леденящим душу потрясением, выдохнула Виола. Её рука непроизвольно поднялась ко рту.

– Значит, мужчина в капсуле… он его отец, – Василич медленно, будто против воли, поворачивается от экрана к капсулам. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса ужаса и прозрения. Всё, о чём шептала в темноте его любимая Элла, все её безумные, казалось бы, догадки – была чистейшая правда. А он, солдат, привыкший верить только приказам и фактам перед глазами, всё это время отмахивался, не замечал её мук, не верил. В лабораториях «Эргополиса» не просто ставят опыты. Они выращивают, разводят и препарируют людей. Это не имеет ничего общего с благими речами Уиткоффа о прогрессе и чистом будущем.

– У этих людей есть сознание, Василич! Полноценное, эмоционально окрашенное, глубокое! – голос Виолы дрожал, в нём звучали и научный азарт, и человеческое отвращение. – Боже правый, страшно представить, что творилось в этих стенах все эти годы… Элла… она была права. – Сердце Виолы сжалось ледяным комом.

– Они… они первые, кому удалось вырваться из этого ада живыми. Неудивительно, что Уиткофф бросает на поимку таких псов, как Шепард, – вывод Василича прозвучал низко и зловеще, наливаясь тяжестью неизбежного выбора.

– Что нам с ними делать? – задал он вопрос скорее самому себе, глядя на мерцающий экран. – Эти консервные банки, эти «Охотники», перебьют нас всех до последнего, пока весь остальной мир будет удобно чесать затылок! Мы должны отдать их профессору. Сдать. Это не наши проблемы. Не наше дело лезть в осиное гнездо.

– Но они такие же люди, как и мы! – страстно, с внезапной силой воскликнула Виола, её ледяное спокойствие дало трещину. – Разве мы можем, зная это теперь, просто позволить этим издевательствам продолжаться? Посмотри на них, Василич! Они осознают себя! Они знают, что такое любовь, семья, боль потери! Это не бездушные «мясные роботы», как вещает пропаганда! У них есть душа! Вспомни, что говорила Элла! Она отдала бы жизнь, чтобы узнать эту правду!

Виола медленно, будто преодолевая сопротивление, отвела взгляд от потухшего голографического экрана и посмотрела на Василича. В её ясных, голубых глазах, всегда таких собранных, теперь бушевала буря – леденящий ужас от увиденного и железная, непоколебимая решимость. Она подошла к нему ближе, и её рука, холодная и лёгкая, коснулась его плеча, застывшего в неподвижности под грубой тканью комбинезона.

– Я никогда не ошибалась в тебе, Иван Васильевич, – произнесла она тихо, но так, что каждый звук резал тишину. – Ни тогда, когда ты вытащил нас всех из-под обломков старого мира. Ни когда стал стеной между нами и хаосом. И я уверена, что не ошибусь в тебе сейчас.

Василич не ответил. Его взгляд был прикован к двум капсулам, где под прозрачными куполами, словно в хрустальных гробах, покоились отец и сын – живое доказательство чудовищной лжи, на которой держался порядок нового мира. В его памяти, поверх цифр с экранов и сцен насилия, всплывало лицо Эллы – её горящие убеждённостью глаза, её шёпот в ночи, который он так старался считать бредом уставшей души. Она знала. Она пыталась рассказать. А он отмахивался.

– Виола, – его голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. – Ты понимаешь, на что ты меня подписываешь? Это не просто укрыть двух беглецов. Это – объявить войну «Эргополису». Шепарду. Всей их машине. У них дроны, «Охотники», армия роботов. У нас – скалы, и люди, которые хотят просто жить.

– Они тоже хотят просто жить, – отрезала Виола, её пальцы слегка впились в его плечо. – Или ты думаешь, Шепард поверит, что мы их не нашли? Он уже знает. Он почуял кровь. Если мы отдадим их, он заберёт их и убьёт. А потом, чтобы замять следы, найдёт причину стереть и нас – как неудобных свидетелей. Уиткофф не терпит изъянов в своей идеальной картине.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

Василич закрыл глаза. Перед ним, будто на внутреннем экране, пронеслись лица его людей: усталые, грубые, но живые. Лицо Мэри, смеющейся с кошкой на руках. Лицо Эллы, застывшее в последней, безмолвной мольбе. И лица этих двоих – измученные, но цепляющиеся за жизнь с силой, которую не способен породить никакой алгоритм.

Он резко, почти грубо сбросил руку Виолы с плеча, но не отстранился. Он развернулся и сделал несколько шагов к капсулам. Пол под его сапогами глухо отдавался в тишине. Он посмотрел на мужчину, на его сжатую даже в сне ладонь, будто всё ещё держащую руку сына. Посмотрел на мальчика, чьё лицо теперь было спокойным, но в уголках глаз застыла влага – след невыплаканных слёз даже в искусственном сне.

– Отключай свои игрушки. Выводи их осторожно. Дай им отойти.

Виола кивнула, её пальцы уже летели по панели управления, отдавая тихие команды системам жизнеобеспечения капсул.

Капсулы с тихим шипением начали открываться. Первый, тяжёлый воздух лаборатории смешался со стерильной прохладой оттуда. Василич в последний раз взглянул на беглецов, его лицо было непроницаемым. Но в сжатых в кулаки руках, спрятанных за спиной, белели костяшки пальцев.

Война, которой он старался избежать всю свою жизнь, постучалась в его дверь. Не громом пушек, а тихим плачем ребёнка из чужого кошмара. И теперь ему предстояло решить, какой ценой будет добыта их тишина.

Василич не отрывал взгляда от капсул, где под прозрачными куполами дыхание двух тел выравнивалось, возвращаясь к тихому, ритмичному рисунку сна. Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый.

– Как им вообще удалось сбежать? И почему в воспоминаниях нет самого побега? – он спросил снова, тише, но с тем же неотступным напряжением.

Виола вздохнула, её пальцы бесшумно коснулись холодного корпуса ближайшего монитора, словно ища в нём опору.

– Психика – не жёсткий диск, Иван. Возможно, прошло слишком мало времени, а травма – слишком велика. Их сознание блокирует самые свежие и болезненные воспоминания, как последний защитный барьер. Им нужен отдых. Не просто сон, а глубокое, психологическое затишье. Сейчас их нейронные связи хаотичны, как поле после бури. Но я уверена, со временем картина прояснится. Мы узнаем больше.

– Времени, Виола, – он обернулся к ней, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь трезвого расчёта, – у нас нет. Шепард уже здесь. Его мотоциклы, наверное, ещё не остыли у наших ворот. И он вернётся не с просьбой. С ультиматумом. С требованием. И если мы откажем…