Константин Станюкович – Откровенные (страница 3)
Приняв такое решение, его превосходительство несколько успокоился и принялся за работу.
Говорят, что в жизни каждого человека бывает случай счастья, которым только надо уметь воспользоваться. Такой случай выпал и на долю Павлищева в то время, когда он тянул свою скромную служебную лямку, чувствуя неудовлетворенность и даже некоторую озлобленность человека, принужденного зарывать в землю свои таланты и влачить безвестное существование в маленьком городке, без надежды сделать какую-либо серьезную карьеру. А честолюбивый червяк жил в нем и не давал ему покоя. Он видел, какое ничтожество, благодаря связям и протекции, иногда делает карьеру, выдвигается, а для него, сознающего свои способности, будущее казалось сереньким и бесцветным. Ему уж около тридцати пяти лет, а он всего лишь незначительный чиновник, хотя и окончил блестяще курс по двум факультетам. Уж он, было, серьезно подумывал бросить службу и приискать занятия где-нибудь в частном банке или по железной дороге с хорошим содержанием, как неожиданная встреча и знакомство с одним петербургским сановником, приехавшим отдохнуть на месяц в свое имение, в нескольких верстах от того города, где служил Павлищев, изменила его судьбу. Сановнику, озабоченному, что нет «людей», и искавшему «свежих сил», очень понравился этот умный, энергичный, обладавший большим тактом, красивый молодой человек, который с таким вниманием слушал, схватывая, казалось, мысли на лету, о том, как возможно осчастливить Россию, и так тонко умел польстить ему, выражая свое восхищение идеями, которые в тайне считал болтовней доктринера, бумажного человека, незнакомого с жизнью. Павлищеву было милостиво предложено место, и Павлищев, разумеется, с радостью согласился и скоро уехал в Петербург.
Там он блистательно воспользовался случаем и в короткое время приобрел совершенно заслуженно репутацию дельного и талантливого человека. Он работал, писал записки, составлял проекты, исполнял разные поручения и всегда дельно и толково, и когда вместо сановника, не успевшего осчастливить Россию, назначили в те далекие времена другого, который решительно обещал это сделать и даже в самое короткое время, Павлищев, как дорогой клад, как незаменимый человек à tout faire, был рекомендован новому своему начальству. Деловитый, способный и умевший понимать людей, он с прежнею ретивостью стал проводить новую программу облагодетельствования родины и с тою же талантливостью писать проекты и записки, сделавшись близким человеком нового патрона и постепенно забывая старого, сданного в архив. Деятельность его он теперь уж находил возможным порицать с снисходительной, впрочем, оговоркой, что «старик» был слишком бумажный, человек, хотя несомненно искренний и благонамеренный.
Карьера улыбалась Павлищеву, и он работал, не зная устали. Его новый патрон, энергичный и умный человек, сам неустанный работник, умел ценить работу других, и награды сыпались, как из рога изобилия, на этого «нового человека» и enfant chéri, возбуждая завистливые и злостные толки.
— C'est un vrai prokwost! — говорили про Павлищева светские чиновники, не переваривавшие его быстрых успехов. — Он несомненно умен и талантлив, но первый же продаст своего нового патрона, как продал старого!
Нечего и прибавлять, что такие отзывы диктовала зависть, и, конечно, подобная репутация вряд ли имела основание. Павлищев просто был «человеком жизни», как он себя называл, добивающимся своим горбом того, чего другие добиваются связями и родством.
Он знал все эти толки и знал всю эту злобу обиженных маменькиных сынков и карьеристов по праву рождения. Знал и не обращал никакого внимания и даже не старался как-нибудь задобрить их. Напротив, все очень хорошо знали, что Павлищев всеми силами старался у министра, чтобы отличали только хороших работников, а не разных протеже. И потому в свете все эти маменьки и бабушки, все эти дяди и папеньки, желающие пристроить своих присных, терпеть не могли и министра, и его любимца.
Мало ли что говорят про людей на виду? Пусть говорят. Да, наконец, Павлищев был слишком умен, чтобы понимать, что крупные успехи в жизни очень редко достигаются без шипов и одними добродетелями, к тому же и не всегда имеющими ценность на житейском рынке. Эти прямые, правдивые, убежденные герои-чиновники, говорящие начальству тирады à la маркиз Поза, могут являться только в очень плохих романах, а в действительности, если б и нашелся «человек 20 числа», рискнувший на роль маркиза Позы, то такого Позу при самых благоприятных обстоятельствах уволили бы по третьему пункту. Он понимал условия, в которых приходилось действовать, и, снедаемый честолюбием, сознававший свои способности, готов был отдавать их на что попало, уверенный, что и он когда-нибудь «осчастливит Россию» и покажет, как это можно сделать.
И он, давным-давно бросивший «дурь молодости», ставший «человеком жизни», поневоле приспособлялся к духу времени, чтобы успевать, и успевал по мере того, как приспособлялся.
Далеко не религиозный человек, он находил нужным посещать каждое воскресенье обедни и истово креститься на улицах, проезжая на своем рысаке мимо церквей — это давало известный cachet. Он громко говорил — и казалось с убеждением, — что Россия самобытна и нисколько не похожа на Европу и потому все, решительно все, должно быть в ней самобытно. Когда-то сам пописывавший в газетах и большой поклонник литературы, он со времени возвышения своей счастливой звезды, стал говорить, что печать распущена и что «невежественные журналисты» приносят вред, толкуя о мероприятиях, блага которых не понимают.
Напрасно только его превосходительство нападал на печать. Неблагодарный! Когда его назначили в 187* году директором департамента, многие газеты, воспользовавшись правом свободного обсуждения, приветствовали его восторженными дифирамбами.
И вот такому счастливцу, цветущему, бодрому и здоровому, это зимнее солнечное утро напомнило о давно прошедшем времени и об «ошибке молодости». Казалось, приняв решение, его превосходительство успокоился. По крайней мере, он весь этот день работал с обычной быстротой, принимал доклады, был на заседании одной комиссии и говорил с известным своим мастерством. Но вернувшись, после позднего обеда у Донона, в свою уютную холостую квартиру, он снова в раздумье заходил по кабинету и долго не принимался за дела.
Только перед отходом ко сну он написал на клочке бумажки своим четким крупным почерком: «Дочь купца третьей гильдии, Марья Евграфовна Борщова» и, отдавая клочок камердинеру, приказал ему завтра же пораньше справиться в адресном столе, где живет эта особа.
— Завтра же покончу все это! — прошептал уже в постели Павлищев раздраженным тоном, чувствуя, что боится свиданья с этой кроткой и простоватой Марьей Евграфовной.
III
Господин Бугаев возвращался из департамента в озлобленном настроении человека, горько обманувшегося в своих ожиданиях. Он очень надеялся, что Павлищев даст место своему бывшему сослуживцу и знакомому, вдобавок еще потерпевшему из-за «патриотического образа мыслей», что Бугаев, как человек несколько увлекающийся и уж через чур исключительно понимавший патриотизм и дух времени — считал большим козырем в своих руках, дающим, ему значительные преимущества перед другими искателями мест. Сколько он ходил по разным приемным и сколько раз говорил он с благородною откровенностью пострадавшей жертвы о своем положении — и везде одно обещание «иметь в виду», везде какое-то безучастное отношение, не смотря даже на то, что о нем, как о «невинно пострадавшем», писалось даже в одной газете года два тому назад.
И Павлищев отказал, хотя он, в виде последнего внушительного аргумента и упомянул о Марье Евграфовне. И вдобавок, узнавать не хотел. Руки даже не подал. Забыл, как прежде занимал деньги. «Зазнался, скотина этакая!» мысленно обругал Павлищева Бугаев, полный злобы за его бессердечный отказ и высокомерный прием. О, как он ненавидит и Павлищева, и всех этих господ, располагающих местами, которые являются виновниками его ужасного положения. Чем он хуже других! Отчего ему именно нет места?.. Не он ли старался, изо всех сил лез, чтобы отличиться энергией и распорядительностью и показать, что и он на своем маленьком поле действий действительно «сильная власть», как казалось ему, и требовалось по духу времени, проповедывалось благонамеренными органами печати. И отчего же другие выдвинулись именно за то, что действовали в таком направлении, а он, делавший то же самое в другой губернии, уволен в отставку!? Где логика!? Где справедливость!?
Рассуждая таким образом, Бугаев проклинал судьбу и людей, и с какой-то злобной ненавистью затравленного волка посматривал на хорошо одетых чиновников с портфелями в руках, торопившихся в свои департаменты.
В самом деле, положение Бугаева было не из приятных. Он с женой и двумя детьми, которых страстно любил, доживал последние остатки тех небольших деньжонок, которые предусмотрительно нажил на последнем своем месте. Еще один месяц — и там хоть иди по миру!
«Нет! Вы так не отделаетесь от Евлампия Бугаева, ваше превосходительство! Не от-де-ла-етесь!.. Только убедить бы эту дуру Марью Евграфовну, и я вам преподнесу сюрпризец, какого вы не ожидаете»!