Константин Станюкович – Откровенные (страница 2)

Она очень хорошо знала, — эта маленькая, хорошенькая женщина, хлопотавшая за приличный гонорар в приемных, за разных мифических сестер и братьев, — что самые неподкупные и суровые администраторы за сорок лет делаются сердобольны при виде хорошеньких просительниц, да еще, вдобавок, с таким роскошным станом, каким обладала она.

— Я не осведомлен, сударыня, на каком основании дали пенсию госпоже Анисьевой, по смею вас уверить, что о подобной просьбе я не могу доложить… Просите самого министра… Нам что угодно? — обратился его превосходительство к последнему просителю, пожилому человеку с вихрастой шевелюрой поседевших волос, все время стоявшему в мечтательной задумчивости и, казалось, не обращавшему ни на что своего внимания.

Не первой свежести фрак и белье, плохо вычищенные сапоги, небрежно повязанный галстук, бледное, изборожденное морщинами, когда-то красивое лицо, опушенное громадною, черною с проседью бородой, закрывавшею почти всю грудь, глубоко сидящие глаза, упорные и сосредоточенные, высокий благородный лоб и выражение какой-то спокойной и даже несколько надменной уверенности в умной физиономии и в глазах, — все отличало этого просителя от остальных, бывших в приемной.

Вместо ответа, этот господин подал его превосходительству объемистую тетрадь.

— Это что такое?

— Описание моего изобретения, ваше превосходительство… Хочется думать, что вы прочтете и убедитесь в огромном его значении… Вот уж десять лет, как я хлопочу, хожу по приемным и… и получаю отказы… Я убежден, что никто и не читал этой записки… Узнав из газет, что вы назначены на столь важный пост, я решил обратиться к вам за содействием… Прочтите, и вы увидите, безумец ли я, как находят господа чиновники, или предлагаю России десять миллионов ежегодного сбережения…

— Хоть это и не по-моему департаменту, но я непременно прочту, — проговорил Павлищев, принимая объемистую записку и с некоторым недоумением взглядывая на просителя и как бы соображая: сумасшедший он или нет…

— Искренно вам благодарен, — с чувством произнес старик, — но предварительно позвольте вам вкратце изложить принципы моего изобретения…

Павлищев позволил, и краткое изложение заняло целых пятнадцать минут убежденного и оживленного изложения и грозило еще продолжаться, если бы Павлищев не остановил изобретателя.

— Извините, мне некогда… Я непременно прочту вашу записку… Идея ваша мне нравится… Приходите через месяц.

Обрадованный изобретатель еще раз поблагодарил его превосходительство и ушел, счастливый, с загоревшимися глазами, почти уверенный, что теперь дело его в шляпе.

Его превосходительство направился в свой кабинет. У дверей он остановился и спросил у дежурного чиновника:

— Как фамилия этой просительницы, которая хлопочет о пенсии своей сестры?

— Рогальская, ваше превосходительство! Анна Аполлоновна Рогальская…

— Назойливая дама! — промолвил недовольным тоном Павлищев и скрылся в дверях кабинета.

II

Представительный курьер Сидоренко, — почтенный седовласый старик из отставным вахмистров, с золотой медалью на шее, бодрый и крепкий, с благообразным солидным и серьезно-внушительным лицом, — бесшумно вошел, вслед за звонком, в кабинет и вытянулся в струнку.

— Переодеться!

Старик достал из шкафа темную жакетку и, приняв виц-мундир и Владимирский крест, снятый с шеи, помог его превосходительству принять неофициальный и даже несколько легкомысленный вид обыкновенного смертного.

Этот курьер, переменивший на своем веку не мало директоров, а с ними вместе и не мало взглядов на внутреннюю политику, остававшийся при разных переменах несменяемым, сумевший скопить на своем скромном посту изрядный капиталец, ссужая за небольшие «проценты» господ чиновников, — этот философ сразу заметил, что «новый генерал» не в духе. По наблюдениям старого курьера, генерал, после своих первых четырех приемов, со времени назначения в должность, возвращаясь в кабинет имел всегда веселый и даже игривый вид, точно именинник, что Сидоренко, как тонкий наблюдатель, объяснял себе тем, что генералу «лестно» принимать просителей в новом звании. Эта «лестность» казалась ему тем более понятной, что «новый генерал» был определен прямо «с ветра», из чиновников по особым поручениям при министре, не пройдя обычных иерархических ступеней и попав, так сказать, прямо в рай, не побывав в чистилище. И, надо сказать правду, назначение Павлищева едва ли не поразило старика-курьера более, чем господ чиновников департамента. Консерватор по убеждениям и привыкший, чтобы все делалось «по порядку», старый курьер отнесся к «новому генералу» сперва недоброжелательно и как бы обиженно за нарушение «принципа». Но — оппортунист по натуре — Сидоренко, убедившись, что «новый генерал» ничего против него не имеет, сам через неделю против генерала ничего не имел и даже втолковывал одному своему приятелю, что умных генералов велено назначать со стороны или выписывать из провинции, так как столичные приелись.

Курьер не ошибся. Павлищев, действительно, имел недовольный, раздраженный вид. Оставшись один, он, вместо того, чтобы присесть к столу, быстрыми шагами заходил по кабинету, подергивая одним плечом и хмуря брови.

Это была обширная, высокая и светлая комната в четыре окна, с огромным письменным столом посредине, на котором лежало множество бумаг, печатных записок и брошюр. Солидная мебель была обита черным сафьяном. Шкаф с книгами стоял у одной стены, а на других висели карты и разные таблицы. В углу был телефонный аппарат.

Здесь, в этом кабинете, одушевляемый честолюбивыми мечтами, Павлищев работал с ретивостью человека, недавно назначенного на видный пост, открывающий дальнейшие перспективы. Он здесь принимал доклады, поражая докладчиков необыкновенной памятью, диктовал конспекты записок, набрасывал представления в государственный совет, принимал посетителей по делам, беседовал с начальниками отделений, подписывал бумаги и, проработавши до шести часов, туго набивал бумагами свой портфель, который курьер отвозил домой, и дома, случалось, просиживал за бумагами до утра.

Павлищев не даром пользовался репутацией талантливого и неустанного работника.

Работая сам, как вол, он заставлял работать и подчиненных, и вскоре, после его назначения, в департаменте кипела оживленная работа. Чиновники приходили в 10 часов утра и нередко сидели до шести. Новый директор «подтянул» департамент. Все чувствовали, что с ним шутить нельзя, а надо было работать или уходить вон. Все знали, что Павлищев имеет влияние на министра, и боялись его. В чиновничьем мире в нем видели восходящую звезду и из зависти называли его выскочкой и человеком, у которого ni foi, ni loi и, вдобавок, весьма подозрительное прошедшее. С каким апломбом говорит он, что отдал дань «молодой дури», и нисколько не скрывает этого. И какая в нем самоуверенность и даже наглость!

Его превосходительство, наконец, присел к столу и принялся, было, за бумаги, но работа, видимо, не шла, и в голове его снова проносилось то далекое прошлое, о котором напомнил ему этот наглец Бугаев, упомянув имя женщины, давным-давно забытой…

А между тем, это имя, соединенное с воспоминанием об одной из очень печальных «ошибок молодости», нарушило его жизнерадостное веселое настроение и даже смущало его, человека, казалось, не особенно легко смущавшегося.

«К чему она здесь? Зачем приехала? И какая цель была у Бугаева говорить о ней?»

Такие вопросы задавал себе Павлищев и раздумывал, может ли эта женщина повредить его репутации под влиянием такого мерзавца, как этот Бугаев, готового, по видимому, на шантаж…

Павлищев презрительно усмехнулся. Разумеется, такие пустяки не могут серьезно повредить ему. Мы, слава Богу, живем не где-нибудь в Англии или во Франции, где частная жизнь общественных деятелей является предметом газетных толков. И наконец, он слишком хорошо знал, что прошедшее и иногда даже очень двусмысленное и всем известное, не мешает некоторым деятелям спокойно наслаждаться благами положения и пользоваться общим почтением. Тем не менее, Павлищев все-таки пожалел, что у него была эта «ошибка молодости»… Лучше, если б ее не было!

И он невольно припомнил это прошлое, которое казалось теперь таким далеким, особенно при теперешнем его положении, припомнил этот маленький городок, где он служил, припомнил эту простенькую, добрую Марью Евграфовну, молоденькую акушерку, которая влюбилась в него и сошлась с ним, не требуя ничего, кроме взаимности… И эта связь продолжалась три года, были дети… Он даже подумывал о том, не жениться ли ему, как вдруг судьба внезапно ему улыбнулась, и он уехал в Петербург и скоро забыл и о Марье Евграфовне, и о детях. Сперва еще посылал рублей по двадцати пяти, а затем и посылать перестал и прервал всякую переписку…

И вот теперь, когда уж он совсем забыл об этой «ошибке молодости», как забыл и о некоторых других, она снова напоминает о себе и даже тихо и деликатно нашептывает на ухо его превосходительству, что он поступил не совсем корректно, бросив на произвол судьбы бедную женщину с двумя детьми, и вызывает в нем сложное чувство раздражения, испуга и стыда.

Со свойственною ему быстротой, он обдумал это неприятное дело и решил: немедленно же узнать адрес этой женщины, повидаться с нею и деликатно предложить ей некоторую сумму и свою помощь устроить ее, разумеется, где-нибудь в провинции. Таким образом, он поправить свою «ошибку» и предотвратит «скандал», если б он и грозил ему. Наконец, можно будет и этому каналье Бугаеву дать какое-нибудь место. Черт с ним!