Константин Станюкович – Откровенные (страница 5)

Дети испуганно смотрели на мать, а за стеной певица выделывала рулады.

IV

В небольшой, чисто убранной, хорошо проветренной комнате того же «коридора сладких надежд», на мягком низеньком кресле у кровати сидела Марья Евграфовна с книгой в руках. Читала она, видимо, не внимательно, потому что поминутно поднимала глаза на спящего хорошенького мальчика, с белокурыми вьющимися волосами, и тревожно, вся напряженная, прислушивалась к его дыханию и прикладывала руку ко лбу и разгоревшимся щечкам ребенка.

Это была хорошенькая женщина, казавшаяся гораздо моложе своих тридцати лет, свежая, здоровая и крепкая, с пышным румянцем на щеках, хорошо сложенная, с тонкой, гибкой талией и с роскошными темно-русыми волосами, гладко зачесанными назад и собранными в виде коронки на темени. Было что-то необыкновенно милое, простое и располагающее в чертах этого пригожего, открытого и серьезного лица и особенно в этих больших темных глазах, кротких и вдумчивых, с большими пушистыми ресницами. Одета она была очень скромно, но опрятно и не без некоторого изящества, свидетельствующего о вкусе и привычке не распускать себя. Поношенное черное шерстяное платье сидело на ней ловко, и вся она имела необыкновенно свежий и опрятный вид — эта небольшого роста женщина, когда-то любившая Павлищева до безумия и не мало перенесшая из-за него горя.

В самом деле, тяжело было ей, молодой девушке, брошенной с двумя детьми на произвол судьбы в маленьком городке на общее глумление и позорище. Надо было много выносливости, энергии и силы материнского чувства, чтоб не сойти с ума или не пасть духом от отчаяния после того, как человек, которого она беззаветно любила, на которого молилась, считая высшим существом, — поступил с ней так бессердечно, так жестоко! Через два три месяца после разлуки он даже не отвечал на ее письма, в которых она просила не денег — о, нет! — а слова любви и утешения. А она так ждала этого слова, бедная, только что потерявшая одного ребенка, голодавшая, оставшаяся почти без практики и не знавшая, к кому обратиться за помощью. Родители ее давно умерли; была в Сибири тетка и состоятельная, но Марья Евграфовна ее совсем не знала. Был у нее еще брат гимназист в Москве, но что мог он для нее сделать? В этот ужасный период ее жизни каких только унизительных предложений не делалось ей! Один купец предлагал взять ее на содержание, а один помещик звал в деревню к нему в экономки, но с тем, чтобы она отдала своего сына в воспитательный дом. Сколько слез пролила она в своей убогой комнатке у старушки-мещанки, и сколько горьких дум передумало это кроткое существо, так горько обиженное на заре своей жизни и так поруганное за свою любовь и веру в людей! Спасибо добрым людям, которые помогли ей в ту пору уехать из маленького городка, где все знали ее историю. В числе этих людей был, между прочим, и Бугаев и, главное, его жена. Они снабдили Марью Евграфовну небольшою суммой, собранной тремя-четырьмя человеками, и она переехала в губернский город.

Несколько тяжелых лет пережила она в борьбе с нуждой, испытывая всевозможные лишения, но честно и упорно выносила в битве жизни все суровые испытания ради этого маленького Васи, которому она отдала свою жизнь, пугливо сторонясь всякой привязанности и считая себя не вправе делить свою любовь. А искушения бывали! Только года через три, когда она, при помощи одного почтенного врача, приобрела практику и получила еще постоянное место в больнице, Марья Евграфовна несколько вздохнула от лишений и могла не только без ужаса думать о завтрашнем дне, но даже и откладывать кое-что, чтоб иметь возможность впоследствии дать образование своему Васе. Им одним она только и жила. Им, что называется, дышала. Для него, кажется, она старалась пополнить свое образование, читала в свободное время и слушала лекции одного из профессоров университета, читавшего специальный курс. Несколько месяцев тому назад, судьба ей улыбнулась. Марья Евграфовна совершенно неожиданно получила от сибирской тетки пять тысяч наследства и могла теперь на время оставить практику и уехать в Петербург, чтоб посоветоваться с докторами о сыне. У него один глаз был полуприкрыт веком и ей советовали сделать ему операцию. С этой целью она и приехала в Петербург неделю тому назад и, встретившись случайно на улице с Бугаевым, перебралась, по его совету, в меблированные комнаты, где жил и он. Бугаев был чрезвычайно рад этой встрече. Мысль эксплуатировать прежние отношения Павлищева к Марье Евграфовне засела ему в голову. Но с первых же слов он убедился, что она такая «дура», каких по нынешним временам редко встретишь.

Давно уже она похоронила любовь, простила свою обиду и забыла, что перенесла из-за Павлищева. Она не знала, где он, и не пыталась узнавать, никогда о нем не слыхала и только в минуты раздумья о своей неудачной жизни и о том, что сына нет отца, воспоминание о Павлищеве поднимало в ее душе больное чувство. И вот теперь она узнает, что Павлищев в Петербурге, что он — важный и влиятельный человек.

«И Бог с ним!» — подумала Марья Евграфовна, и была крайне изумлена, когда Бугаев стал, было, намекать ей о возможности какого-то будущего ее «счастья», если только она захочет воспользоваться случаем. Она даже, казалось, не понимала, какой может быть «случай», и довольно резко оборвала этот первый разговор Бугаева. «Ничего ей не надо от Павлищева. Она, слава Богу, ни в ком не нуждается!» — с горделивым чувством собственного достоинства прибавила Марья Евграфовна.

Но если ей ничего не надо было от Павлищева, тем не менее чисто женское чувство не то любопытства, не то, быть может, воспоминания о прежней любви к этому человеку, отцу ее ребенка, несколько взволновало ее, снова напомнив прошлое. Ей втайне хотелось подробнее узнать о нем: женат ли, есть ли дети, постарел или по-прежнему красив, счастлив ли он и вспоминает ли когда-нибудь о ней. Да, Марье Евграфовне очень бы хотелось все это знать теперь, когда, казалось, она давно порешила, что Павлищев бессердечный эгоист, и ей нет до него никакого дела. Но она, разумеется, ничего не спросила, точно Павлищев для нее перестал существовать.

Потерпев неудачу, Бугаев, по обыкновению, не смутился. Он только вытаращил на Марью Евграфовну глаза, словно бы удивляясь, что она осталась такой же «дурой», какой была и десять лет тому назад. Он все-таки не терял надежды воспользоваться ею. И теперь, после отказа Павлищева дать ему место, в его голове явился блестящий, по его мнению, план и при том самого решительного характера. Ничего нет легче, как привести его в исполнение. Не бойсь, тогда его превосходительство запоет.

Тихонько постучав в двери, Бугаев осторожно вошел в комнату Марьи Евграфовны.

— Не помешаю я вам, дорогая Марья Евграфовна? — спросил он, пожимая руку подошедшей к нему молодой женщины. — Надеюсь, Васе лучше?

— Спит! — тихим голосом промолвила Марья Евграфовна. — Садитесь, Евлампий Иванович, — прибавила она, указывая на кресло вдали от кровати и сама присаживаясь подле.

— И отлично, что спит, — таким же тихим голосом говорил и Бугаев, — сном всякие болезни проходят. Коли спит, значит, сил набирается. Надеюсь, у Васи ничего опасного нет?

— Доктор говорит, что ничего опасного. Грипп только… А все-таки…

Она не досказала о своем опасении, что может сделаться что-нибудь серьезнее гриппа, и вздохнула.

— А вы не волнуйтесь, дорогая. Не из-за чего волноваться и расстраивать себя… Сами берегите-то свое здоровье, благо Господь его вам дал… Эка, какая вы цветущая, Марья Евграфовна! вставил Бугаев, любуясь ее красивым лицом. — Вам надо беречь здоровье вон для этого молодца! — кивнул он головой на кровать. Вы ведь у него одна. Доктор сказал, что грипп, значит грипп и есть. Так-то, Марья Евграфовна…

И, помолчав с минутку, продолжал:

— А знаете ли, Марья Евграфовна, у кого я сейчас был? Ходил просить места!

— У кого?

— У Павлищева.

— Ну и что же, успешно ходили? — спросила молодая женщина.

Бугаев горько усмехнулся.

— Отказал, Марья Евграфовна. И даже узнать не пожелал. И когда я ему сказал, что десять лет тому назад мы были сослуживцами, он проговорил «помню» и так, знаете ли, проговорил, что словно водой холодной облил… Еще бы… Он нынче важный стал… Персона в некотором роде, но, уж только извините, Марья Евграфовна, а я прямо скажу, какая он там ни будь персона, а прямо бесстыжий человек… Уж как я его просил… объяснял свое положение… Вы ведь знаете, каково оно?.. Ни капли жалости. И если бы вы знали, какую он важность на себя напускает!? В вид-мундире, знаете ли… Тут звезда… Владимир на шее, одет с иголочки… франт… раздушен… Сзади стоит чиновник… а ведь прежде… помните ли, когда он в Черногорске-то был?

— Но, может быть, в самом деле, у него места нет? — проговорила Марья Евграфовна и почему-то вдруг покраснела.

— У него-то нет!? Я узнавал, места есть… Да, захоти он, так, по его рекомендации, где угодно место бы нашлось в другом месте, потому что Павлищев сила, правая рука министра… Вот кто он такой… А вы: «нет места»! Эх, как посмотрю, Марья Евграфовна, вы, кажется, и до сих пор думаете, что это человек… С вами-то как он поступил, а?.. Надо, ведь, быть великим, я вам доложу, негодяем, чтобы так поступить… А вы еще готовы за него заступаться!..