Константин Станюкович – Откровенные (страница 7)

— Видно, думаешь, что он герцогом будет?

После чего прочел коротенькую и вполне основательную лекцию о том, как портят матери детей, и какие от этого вырастают нюни.

Марья Евграфовна стала возражать, но Марк видимо слушал с снисходительным презрением ее доводы, что нельзя не побаловать ребенка, и вместо ответа только усмехнулся, обидев и сконфузив Марью Евграфовну.

— А ты не сердись, Маша, — проговорил, уходя, Марк, — и извини меня дурака, что вмешался не в свое дело и вздумал убеждать женщину да еще мать! Совершенно бесполезная трата слов и времени!

Не высказывая сестре ни своих взглядов, ни мнений, ни планов и надежд, что казалось столь странным в молодом человеке двадцати пяти лет, Марк оставался для Марьи Евграфовны несколько загадочным, хотя бесспорно выдающимся человеком. Ее удивляло, что он такой сдержанный, спокойный и, казалось, решительно ничем не увлекающийся. Все, что за все эти дни Марк сообщил о себе, относилось к его внешнему положению. Он служил и получал восемьсот рублей. Доволен ли он своим положением и заработком, Марк не проронил ни слова, точно говорил не о себе, а о ком-то постороннем. И еще была в нем одна черта, поразившая Марью Евграфовну: брат никого не бранил, никого не осуждал, а если и бранил, то равнодушно, скорее определяя явление, но не возмущаясь им, и ни на что не жаловался. Даже погоду петербургскую ни разу не обругал.

По обыкновению, Марк заходил к сестре по вечерам, часов около семи. И в этот вечер, в те же часы раздались его хорошо знакомые три удара, твердые и медленные в дверь, и, вслед за разрешением, в комнату вошел Марк Борщов.

Он был поразительно похож на Марью Евграфовну. Такой же пригожий и цветущий, ухитрившийся сохранить в Петербурге здоровый, пышный румянец на щеках, среднего роста с темно-русыми кудрявыми волосами, маленькой бородкой и шелковистыми усами. Тот же высокий лоб, тот же русский, слегка мясистый нос, те же карие глаза и большие широкие руки с короткими пальцами. Но выражение и лица и глаз у Марка было совсем другое — далеко не простодушное и кроткое, а строгое и уверенное, определенное и как будто несколько вызывающее. Что-то энергичное, сильное и упрямое чувствовалось и в красивом серьезном лице Марка, и в его сухощавой крепкой фигуре, и в твердой походке, и в манерах, слишком уверенных для молодого человека.

Одет он был с скромной простотой хорошего вкуса. В его костюме не было ничего крикливого, яркого. Темная жакетка, темный галстук, свежее белье. И сам он был свежий, чистый и опрятный — видно, что смотрел за собой.

Марк пожал руку сестры и присел на кресло, предварительно раздвинув полы жакетки, чтобы не смять ее.

— Ну, герцог наш, кажется, поправляется? — спросил он.

— Ему сегодня гораздо лучше. Жар спал.

— И тебе, следовательно, нет причины волноваться?

— Я и не волнуюсь. Хочешь чаю?

— Нет… Некогда.

— Спешишь?

— Да, дело есть…

— А я, Марк, хотела с тобой поговорить об одном деле, — заговорила, после минутного молчания, Марья Евграфовна, робея и конфузясь… — Ты можешь уделить мне несколько минут?

— Сделай одолжение, Маша. Я могу десять минут, а то и все четверть часа уделить тебе.

— Видишь ли, я хочу спросить твоего совета…

— Чтобы, конечно, не исполнить его? — насмешливо ответил Марк, открывая ряд маленьких белых зубов. — Что ж, спрашивай…

— Ах, Марк… Ты все точно смеешься, — с сердцем проговорила Марья Евграфовна.

— И не думаю, Маша. Говорю совершенно серьезно… Из десяти человек, спрашивающих совета, девять, наверное, поступают по-своему… Так в чем же дело?

Марья Евграфовна взглянула на Васю и, понижая голос, начала рассказ о своем прошлом, о том, как бросили ее с детьми, что она вынесла. Она говорила горячо, словно бы переживая прошлое.

Марк слушал очень внимательно, но никакого сочувствия не выражал. Лицо его, по обыкновению, было холодно и серьезно.

Увлеченная своим рассказом, Марья Евграфовна сперва не заметила безучастия брата. Но когда она, окончив исповедь, взглянула ему в лицо, ожидая слова сочувствия или взрыва негодования против человека, причинившего ей столько горя, то совсем смутилась и оробела…

Он молчал. И какой странный не то порицающий, не то насмешливый взгляд!

И, обнасенная до глубины души, она воскликнула:

— Марк! Что ж ты молчишь? Или ты оправдываешь этого человека и во всем винишь меня?

— И его не оправдываю, и тебя, Маша, не виню. Да и, вообще, что толку в обвинениях и в оправданиях! Твоя история одна из обыкновеннейших историй, и я только удивляюсь, что ты до сих пор продолжаешь возмущаться. Ты поступила легкомысленно, не заставив его жениться, а он воспользовался твоим легкомыслием. Называй его поступок, как хочешь, но от этого тебе не легче. Не так ли? — говорил Марк спокойным, убежденным тоном.

— Но правда-то есть одна на свете?

— Правда?.. Об этом когда-нибудь поговорим в другой раз, Маша. Это вопрос очень деликатный… У всякого человека и в разные моменты бывает своя правда… а теперь рассказывай, к чему ты начала весь этот разговор.

— Я хочу просить этого человека обеспечить ребенка.

Марк взглянул на сестру, и снова в его глазах мелькнула улыбка.

— Гм-м! Отчего же не просить. Но какие ты имеешь шансы на успех?

— Во-первых, я верю, что он не совсем подлец.

— Ну, Маша, это шанс очень неверный… А во-вторых?

— А во-вторых, этому человеку ничего не стоит что-нибудь сделать для сына. Он не женат и получает большое содержание… Он теперь стал важный человек этот Павлищев.

— Павлищев? — воскликнул Марк.

— Что тебя так удивило. Ты его разве знаешь?

— Как не знать хоть по фамилии такого человека, как Павлищев. Но я его и встречал раза два у Трифонова… Есть такой богатый барин, железнодорожник, у которого я давал уроки сыну… Удивляюсь, как такой умный и ловкий человек, как Павлищев, мог совершить такую неосторожность… Способный человек. Будущая звезда у нас! Только слишком большой юбочник… Об амурах много думает! — презрительно прибавил Марк.

— А ты, Марк, разве уж вовсе об амурах не думаешь? — спросила удивленная Марья Евграфовна.

— Я? — переспросил Марк. — Если б я занимал такое положение, как Павлищев, я не думал бы об амурах… У меня не было бы ошибок молодости…

— Будто ты застрахован?

— А на что сила воли у человека, Маша… как ты думаешь? — спросил Марк.

И в его лице, и в тоне его голоса чувствовалось, что этот рассудительный молодой человек говорит не праздные слова.

— Этот Павлищев, — продолжал Марк, — кажется, хочет жениться на дочери Трифонова… Брат ее мне говорил, что его превосходительство часто туда ездит. Но едва ли его превосходительству удастся. Барышня уж в годах и не из фефел… К чему ей сорокапятилетний генерал!.. Молодой интересней! — как-то загадочно протянул Марк…

Марья Евграфовна слушала брата с недоумением. Как он равнодушно отнесся к ее исповеди! Какие у него странные взгляды на правду и как он странно говорит о Павлищеве!..

И брат ее становился еще непонятнее для простодушной Марьи Евграфовны. И инстинкт ей подсказывал что-то страшно жестокое, холодное и безотрадное в его словах.

Наконец, она спросила:

— Что ж, советуешь ты написать Павлищеву!

— Поручи мне сходить и переговорить с ним, Маша. Поверь, что я не унижу твоего самолюбия… И его ничем не оскорблю. Я буду лучший посредник. А кстати и познакомлюсь, с ним. Это для меня очень важно… Согласна? А я почти уверен, что Павлищев что-нибудь сделает для нашего герцога…

— Почему ты думаешь? Ты веришь, что он еще не совсем скверный человек? Не правда ли?

— Нет, Маша, я просто думаю, что он трус! Бугаев не даром предлагал тебе шантаж. Эта каналья понимает людей, хотя и не умеет ими пользоваться, да и сам слишком глуп со своими «патриотическими убеждениями»… Он уж мне успел рассказать у подъезда о своей неудаче у Павлищева! Ну, до свидания. Завтра же я буду у Павлищева.

И Марк, пожав руку сестры, ушел, оставив бедную Марью Евграфовну в каком-то странном настроении подавленности и духовного одиночества.

«Что за странный человек этот Марк!» — подумала она невольно после его ухода.

VI

Марк рано остался круглым сиротой. Отец его из штундистов, сперва прасол и потом хлебный комиссионер, человек умный, решительный и энергичный, почитывавший книжки и мечтавший дать сыну образование, разорился на какой-то спекуляции перед внезапной смертью и оставил детей — девочку и мальчика — совсем нищими. Небольшой домишка и кое-какое имущество было продано за долги. Мать, дочь мелкого чиновника в захолустном городке на юге, умерла за год до мужа. Положение сирот было критическое. По счастью, нашлись сердобольные родственники, взявшие детей на попечение. Девочка попала к тетке, а мальчик — к дяде, брату матери, чиновнику полицейского управления в губернском городе, человеку очень способному, но горьчайшему пьянице и взяточнику.

Десятилетний Марк был помещен в гимназию, благодаря настояниям дяди и после большой стычки, которую он выдержал со своей женой, дамой весьма решительного характера и далеко не мягкой. Понятливый и умный мальчик учился превосходно и скоро сделался первым учеником. Серьезный и рассудительный не по летам, он как-то держался особняком от товарищей и ни с одним из них не водил дружбы. Ни с кем, впрочем, и не ссорился. Его не особенно любили в гимназии, но уважали и даже несколько побаивались. Он был здоровый, сильный мальчуган и обиды никому не спускал.