Константин Станюкович – Откровенные (страница 9)

Обязанности Марка были не трудные. Он должен был заниматься по два часа в день с двумя девятилетними мальчиками-близнецами — вот и все. Остальное время они находились под присмотром гувернера, молодого и необыкновенно скромного швейцарца, с румяными щеками и ослепительно сверкающими зубами, не говорившего ни одного слова по-русски. Оба мальчика охотно занимались с Марком, который умел приохотить их к своим урокам и в то же время, несмотря на свой возраст, пользовался у своих учеников большим авторитетом.

У Марка была своя отдельная маленькая комната; после жизни впроголодь у дяди, он теперь отъедался. Нелюбимов любил покушать, и стол у него был вкусный и обильный. Нечего и говорить, как Марк был доволен и как дорожил уроком у Нелюбимовых, у которых он вскоре сделался как бы членом семьи. Марк прожил у них до окончания гимназического курса, оставшись репетитором, когда его ученики поступили в гимназию.

Несмотря на благоприятную в материальном отношении обстановку Марка, жизнь у Нелюбимовых имела очень скверное влияние на мальчика. И здесь, как и прежде у дяди, он очень скоро увидал ту же ложь и гадость, но только не в обнаженном виде, а прикрытую, услыхал те же разговоры и те же мнения, но, разумеется, не в столь грубой форме, а, напротив, в мягкой и даже утонченной. Нелюбимов, очень неглупый, но совершенно беспринципный человек, живший широко и далеко не щекотливый в делах, которые он брал, с добродушным смехом говорил, что он «адвокат для всех», и потому берет всякие дела, не разбирая, чисты ли они или нечисты. Он обязан подать юридическую помощь всякому, обращающемуся за ней. Это его долг, как адвоката, и, кроме того, такая терпимость дает ему хороший заработок. Если же разбирать, что чисто или нечисто, то останешься без дел.

И, он. действительно, «не разбирал», имел громадную практику, считался лучшим адвокатом, жил роскошно и был почти всегда весел, доволен и жизнерадостен.

Прислушиваясь к таким речам Нелюбимова, наблюдательный и умный Марк сперва возмущался и не понимал:, как это можно сегодня защищать то, против чего Нелюбимов восставал еще вчера. Его удивляла та легкость и беззаботность, с которыми говорил Нелюбимов о справедливости и о правде юридической и о справедливости, так сказать, нравственной… Отроку в пятнадцать лет это было не совсем понятно. Но он видел, что Нелюбимов преуспевает, пользуется почетом и уважением и что, напротив, другой адвокат — знакомый Нелюбимова, более разборчивый, и беден, и ни во что не ценится, и Марк, не без логичной последовательности, выводил отсюда свои заключения, и сам мечтал быть когда-нибудь и значительным, и богатым. Это ведь так не трудно казалось ему. Стоит только захотеть…

Почти все многочисленные знакомые, бывавшие у Нелюбимовых, одобрительно слушали, когда хозяин после хорошего обеда за ликером рассказывал о каком-нибудь «фортеле», о какой-нибудь «ловкой штуке». Никто не возмущался, никто не протестовал, хотя нередко и «фортель», и «ловкая штука» имели самый мошеннический характер. Все находили, что это «умно» и «ловко».

И присутствовавший при таких разговорах Марк, жадно их слушавший, воспринимал, так сказать, эти лекции практической философии, которые как-будто отвечали его честолюбивым мечтам выдвинуться и отличиться в жизни.

Сдержанный и скромный, он, разумеется, всегда молчал и никому не открывал своих помыслов и мечтаний. А если б заглянуть в душу этого отрока, то можно было бы ужаснуться. В пятнадцать лет в его юной душе уже зрело сомнение в необходимости того добра и той правды, о которых он слушал от некоторых учителей и о которых читал в книгах. И ум, и наблюдения., подсказывали, что только без них можно добиться серьезного успеха. Надо только понимать людей и уметь ими пользоваться…

Не мало поразила Марка и та ложь, какая существовала в этой, по видимому, хорошей и дружной семье. Нелюбимов и жена, казалось, жили душа в душу и пользовались самою безукоризненною репутацией. Необыкновенно привлекательная, спокойная и ровная, с скромно-горделивым видом женщины, сознающей свои добродетели и права на уважение, любившая иногда говорить о долге жены и матери и бывшая, казалось, образцовой женой и матерью, — она возбуждала в Марке невольное благоговейное почтение, как единственное существо чистое и светлое, на котором нет пятен, и которое как будто опровергало его пессимистический взгляд на людей, вынесенный им из первых уроков жизни.

Но каково же было его разочарование и в то же время какое-то ужасное для пятнадцатилетнего отрока злорадное чувство, когда после двухлетнего пребывания у Нелюбимовых, он однажды летом случайно увидал, что швейцарец-гувернер целует руку Нелюбимовой. Это было в саду, в деревне, где обыкновенно Нелюбимовы проводили лето. Пораженный и заинтересованный этим, Марк притаился за деревьями и подслушал такой разговор и такие поцелуи, которые не давали повода сомневаться в отношениях швейцарца и этой женщины.

И Марк, вернувшись в дом, несколько взволнованный от этого открытия, через час видел Нелюбимову за чаем, как ни в чем не бывало, такою же спокойною и величавою, так же любезно и, казалось, совершенно равнодушно бросившую несколько фраз гувернеру таким тоном, будто он ей совсем и не близкий человек.

Марк начал осторожно выслеживать любовников и скоро выследил, как раз ночью, когда Нелюбимов по делам был в городе, швейцарец пробирался к его жене.

И Марк словно торжествовал. И она такая же, как и тетка. И эта «святая женщина», какою считал он ее, обманывает мужа и лицемерит…

«Все, значит, такие!» — поспешно делал он обобщения, и втайне стал презирать Нелюбимову, сохраняя по-прежнему к ней самое почтительное отношение и ни одним словом не обнаруживая, что знает эту тайну. И со швейцарцем Марк был в хороших отношениях, тем более, что занимался с ним французским языком и для практики часто разговаривал. Удивлялся он только тому, что этот скромный и тихенький швейцарец не извлекает, по видимому, никаких существенных выгод из этих отношений, и находил его достаточно глупым.

Почти одновременно Марк узнал, что и Нелюбимов, тоже разыгрывавший дома примерного мужа, имеет любовницу, какую-то заезжую певичку, и тратит на нее большие деньги. Это он находил уж совсем глупым…

Когда Марк окончил гимназию и, перед отъездом в Петербург, прощался с Нелюбимовым, тот, было, предложил ему денег, но Марк наотрез отказался. У него скоплены деньги. Он не нуждается.

— А как же вы, милый человек, будете в Петербурге жить… Много ли у вас-то денег?

— Двести рублей есть.

— Ну, положим, хватит на несколько месяцев, а после?

— Заработаю. Не пропаду, не беспокойтесь! — самоуверенно отвечал молодой человек.

— Во всяком случае, если будете нуждаться, помните…

— Благодарю вас, — перебил Марк, — но надеюсь прожить и без чужой помощи.

— Эка гордыня в вас, Марк! А ведь вы не пропадете — это верно. Характер в вас есть.

И Нелюбимова очень дружелюбно рассталась с Марком и просила подавать о себе вести.

Петербург дал окончательную шлифовку почти уже готовому молодому человеку. За четыре года студенческой жизни Марк вынес не мало лишений и нужды. Жил, он, случалось, впроголодь, но не падал духом, не сделал ни копейки долга и ни разу не обращался к Нелюбимову. Он закаливал себя, надеясь вознаградить себя впоследствии сторицей. Занимался он превосходно, вел самую аскетическую жизнь и не сходился близко ни с одним из товарищей. Но за то много думал, много наблюдал, много читал и приходил мало по-помалук самым безотрадным выводам. То, что пишут в хороших книгах, может быть, и недурно, но в жизни не годится и неприложимо. Он не чувствовал склонности быть хотя бы «героем», но страдающим. Что за радость, если таких героев и прославляют после смерти, когда при жизни их только гонят и ненавидят. Благодарю покорно! Его, напротив, привлекали торжествующие «герои», которыми так богата история и которые добивались успеха только силой и неразборчивостью средств. Вот таким героем стоит быть. Из-за этого стоит жить и стоит учиться.

Так нередко мечтал студент Марк в своей крошечной комнатке на Васильевском острове, и, не смотря на голодание, чувствовал себя бодрым и довольным, ощущая в себе ту силу, которая доставит ему все, что нужно.

И проходя полуголодный по улицам, взглядывая на витрины магазинов, на роскошные экипажи, на сановников и богачей — он не завидовал и не злобствовал, а с какою-то горделивой уверенностью думал:

«Все это и у меня будет! Всего я достигну, чего захочу! Стоит только хотеть сильно и ничего не бояться. В этом вся сила!»

Действительно, у него была эта сила. Когда он кончил университет, он ни во что не верил и ничего не боялся. Культ своего «я» был его миросозерцанием, его единственной верой. Успех — какою бы то ни было ценой — его идеалом. На остальное наплевать!

Его сдержанный, холодный темперамент как нельзя более отвечал его скептическому практическому уму. Вся грязь и пакость жизни, все обиды и несправедливости, вся глупость людская — все это Марк взвешивал и оценивал, но это не трогало его сердца. Сильным — дорога, а слабым… кто же виноват, что они слабы… В этой битве жизни или будь победителем, или побежденным — выбора нет!