Константин Станюкович – Черноморская сирена (страница 22)
В последнее время Родзянский стал слегка приударивать за Вавочкой, приезжал к ней в Алупку, провожал ее из Ялты домой, и Вавочка кокетничала с ним, имея в виду через него узнать о Сирене и об ее отношениях к Диме.
Но Родзянский не поддавался в ловушку. Он говорил ей комплименты, толковал с ней о Диме, подхваливая его в унисон с ней и, под видом сочувствия, часто целовал ее руки, но товарища не выдавал, довольно ловко отвертывался от Вавочкиных расспросов и, не доверяя ее внезапному превращению, назвал Оверина простофилей, когда тот однажды изливался перед ним в восторгах на счет того, какою самоотверженною женщиной оказалась Вавочка.
— Видно Дмитрий Сергеич кататься поехал. — Нас-то и не узнал должно быть! — промолвила Вавочка, отлично зная, куда поехал Дима, и испытывая мучительную тревогу.
Хотя все доказательства были на лицо, что Марианна Николаевна нисколько не увлечена Димой, и хотя Вавочка только что, будто в порыве неудержимого счастья, поведала Марианне Николаевне про мифическую прогулку с Димой прошлою ночью при луне на лодке, — тем не менее, кто знает?…
Эта волшебная лунная ночь имеет в себе что-то захватывающее и манящее. Она по себе это знает, знает, как делается томительно-жутко на душе, как хочется любить и слушать торжествующую песнь любви! В этакие ночи даже и благоразумные и холодные женщины, как Сирена, могут потерять голову и отдаться обаянию горячих признаний…
А Дима так обворожителен, когда говорит о любви!
Нечто подобное пронеслось и в голове Родзянского.
— Какая ночь! — протянула Вавочка, подавив вздох, жадно вдыхая аромат глициний и акаций в саду, мимо которого быстро катилась коляска.
И в воображении ее с мучительной ясностью представилась сцена «Фауста», перенесенная из Мариинского театра на террасу, полную цветов, дачи Сирены.
— Да, ночь! — отрывисто и будто недовольно, что действительно такая раздражающая ночь, повторил и Родзянский.
И, тоже подавив вздох, взглянул искоса на хорошенький и задумчиво-грустный профиль Вавочки, скользнул взглядом по ее пышному бюсту и втайне подосадовал в эту минуту, что Вавочка такая «дура».
Еще бы не дура! Влюблена, как кошка, в этого беспутного Оверина, который скачет теперь к Сирене.
Действительно, последние версты до Ялты Оверин скакал, испытывая лихорадочное нетерпение быть скорее у Сирены и сказать ей… Что сказать?… Разве он это знал? Он только чувствовал, что он должен что-то сказать, должен припасть к ее ногам и объяснить, что без нее он жить не может. Решительно не может. Это так же верно, как то, что он — Оверин.
Она не каменная же в самом деле? Она поймет, что любовь его не мимолетное увлечение, не шутка, а что-то роковое, неодолимое… И, быть может, она не отнесется
А эта ночь со своим нежным дыханием словно нашептывала ему о каком-то недосягаемом счастии взаимного чувства.
И он не сдерживал «Красавчика» и несся марш-маршем, воображая, что каждое утерянное мгновение — утерянное счастье.
Он пронесся мимо Ливадии и, наконец, перед ним забелели дома Ялты, освещенные огоньками. Гулко раздался стук копыт «Красавчика» по мосту. Лошадь понеслась в гору, и Оверин почти со всего разбега остановил взмыленного коня у ворот небольшой освещенной дачи, потонувшей в зелени платанов, лавров, глициний и акаций.
Он отдал выскочившему дворнику лошадь и торопливыми шагами пошел по благоухающему саду, звякая по гравию подошвами.
— Марианна Николаевна дома? — нервно, вздрагивающим голосом спрашивал он молодую горничную Феничку, отворившую ему двери подъезда, — и, по обыкновению, суя ей в руку трехрублевую бумажку.
— Благодарствуйте… Дома… Пожалуйте! — весело с фамильярной приветливостью говорила Феничка, зажимая в руке деньги. — Да вы идите лучше через сад, Дмитрий Сергеевич. Барыня на террасе.
— Есть кто?
— Никого, Дмитрий Сергеич, никого! — ласково и значительно вымолвила она, видимо сочувствуя Оверину и понимая его чувства. — Варвара Алексеевна и господин Родзянский пили у нас чай и недавно уехали.
Оверин направился по саду, мимо цветника.
Феничка участливо проводила его взглядом, словно бы желая ему успеха.
XIII
Вся в белом, точно русалка, как их рисуют на картинах, Марианна Николаевна сидела на залитой лунным светом террасе, уставленной тропическими растениями, и грустная и задумчивая, глядела на море, полная той безотчетной тоски, которая часто нападает на людей, неудовлетворенных жизнью и чувствующих душевный разлад.
Она задумалась о прошлом, о своей жизни, о том, на что она надеялась, как мечтала жить, и как далеки теперь эти мечты от действительности.
И ей было жутко. Ей хотелось с кем-нибудь посоветоваться, спросить у доброго, хорошего человека, как жить, чтобы не было подчас стыдно, чтобы не было этого душевного разлада, и она могла бы чем-нибудь удовлетвориться, иметь цель в жизни, работу, которая имела бы смысл. Эти благотворительные подачки, которые она щедро раздает, это участие в нескольких комитетах в городе, где она живет с мужем, давно разочаровали ее. Детей у нее нет. Одна семейная жизнь, при полном семейном мире и уважении к мужу, не наполняет ее жизни, и она невольно ищет развлечений.
Она обращалась прежде за советами ко многим мужчинам, но… все эти советы оканчивались любовными признаниями. И как они оскорбляли ее в ту пору… И как они надоели ей потом… И как они ей противны теперь!.. Каждый мужчина смотрит на ее красоту, как на общественное достояние, и словно считает обязанностью попробовать овладеть ею, хотя все и знают, что она замужняя женщина… Но, ведь, никто не верит, чтобы красивая замужняя женщина могла быть честна и не захотела бы променять свое положение на более блестящее.
Вот и сегодня утром…
И презрительная, почти гадливая усмешка, приподнимает уголки ее тонких губ и щурит глаза при воспоминании о предложении Завистовского развестись с мужем, выйти за него замуж и быть одной из блестящих дам Петербурга и, кто знает, быть может, женой министра.
Она, скрывая чувство отвращения, дала ему договорить все до конца в восторженно-канцелярском тоне и о том, как он будет лелеять ее, и что она будет представлена ко Двору и что у нее может быть салон, в котором она будет играть роль.
И как же он удивился, как он непритворно и искренно удивился, когда, в ответ на его слова, она расхохоталась и сказала, что за все сокровища мира и за королевскую корону в придачу она не решилась бы сделаться супругой такого высохшего и противного превосходительства и удивляется, как в его голову могла прийти такая невозможная мысль… Разве подавала она ему повод делать такие оскорбительные предложения?.. Разве…
— Идите вон и никогда ко мне не показывайтесь! — крикнула она ему, не сдерживая более своего негодования.
«А ведь не глупый человек! — мысленно проговорила Марианна Николаевна, припоминая подробности утреннего визита. — И воображаю, что будет обо мне теперь распускать!»
Шаги, раздававшиеся вблизи, вывели молодую женщину из задумчивости.
— А это вы, Дмитрий Сергеевич! — мягко и задушевно проговорила Марианна Николаевна, искренно обрадовавшись неожиданному гостю, с которым можно поговорить.
Она была в таком настроении, когда даже скрытному человеку хочется поделиться своими сомнениями, с порядочным человеком. А Оверин был как раз подходящим.
— Отчего так поздно?.. Вы, верно, приехали за Варварой Алексеевной?.. Она с полчаса, как уехала от меня… Александр Петрович ее провожает… Ну, присаживайтесь подле! — говорила она, по-приятельски пожимая ему руку. — Очень рада вас видеть… Надеюсь, что вы не мрачный сегодня, не будете молчаливо решать судьбы мира и трагически взглядывать на меня?..
Но, вместо того, чтобы сесть, Оверин, порывисто пожав руку Марианне Николаевне, быстрыми шагами заходил по террасе и ничего не говорил.
— Да что с вами сегодня? Вы какой-то взволнованный… Уж не случилось ли чего-нибудь? — участливо спрашивала Марианна Николаевна.
Оверин быстро подошел к ней и, не поднимая на нее глаз, порывисто проговорил:
— Что случилось?.. А то, что давно уже случилось, но что я не смел говорить вам, но что вы отлично должны были понимать…
— Что такое? Выражайтесь яснее, Дмитрий Сергеевич!
— А то, что я люблю вас… То, что я не могу жить без вас… То, что я все это время не сплю ночей из-за вас… Вот что! — воскликнул Оверин.
Из груди Марианны Николаевны вырвался грустный, почти скорбный упрек:
— И вы, Дмитрий Сергеевич?..
Но он не понял его и страстным взволнованным голосом воскликнул:
— И я, и я, как много других… Я не виноват… Простите, что нарушаю условие, но, Господи!.. Если б вы знали, как я вас люблю… Так я никого никогда не любил и не буду любить.
И, не замечая грустного разочарования на лице Сирены, Оверин продолжал горячую импровизацию о любви, пел восторженный дифирамб своей богине и закончил словами:
— Я ничего не прошу… ничего не желаю… Позвольте только видеть вас, быть там, где вы… И, быть может, вы тронетесь… Вы поймете, что вся жизнь моя в ваших руках…
— Дмитрий Сергеевич… Как вам не стыдно, — пробовала она остановить его. — Всего три недели, как мы знакомы, и вы…
— Разве нужны годы, чтобы полюбить…
— О, Дмитрий Сергеевич!.. И вы, как все… Вы даже не понимаете, что оскорбляете меня, говоря о вашей любви? Уезжайте скорей… Мне стыдно за вас.