Константин Станюкович – Черноморская сирена (страница 21)
— И мне кажется, Дима!
О, злодей! Он еще с четверть часа говорил о своих чувствах, точно его слушала не любящая Вавочка, а какой-то истукан.
И Вавочка поспешила оставить Диму и уйти в свою комнату.
Там она в последнее время плакала и злилась, испытывая муки оскорбленного самолюбия и ревности.
Но зато ее план удался. Не даром она сошлась с Сиреной и рассказывает ей, как Дима любит ее и как нежен с ней. Пусть Дима клянется Сирене в любви. Она не поверит ему и, во всяком случае, подозрительно отнесется к человеку, который в одно и то же время любит двух.
Теперь недолго ждать. Еще неделя, Сирена уедет, и Дима снова будет мой!
И злые слезы Вавочки сменились слезами радости и торжества.
XII
Среди тишины волшебной крымской ночи донесся протяжный и меланхолический мужской голос, однообразно повторяющий несколько нот.
То был призыв правоверных вспомнить Аллаха.
Алупкинская мечеть была на значительном расстоянии от дачи, в которой жил Оверин, и голос муэдзина, выкрикивавшего с минарета, доносился слабыми и не обыкновенно мягкими и приятными звуками.
Через пять минут голос смолк. Снова тишина.
Вдруг с соседнего балкона Оверина окликнул молодой учитель, пописывающий юмористические стишки и часто читавший их Оверину.
— Дмитрий Сергеич! Я только что вернулся с берега и написал стишину. Позволите прочесть?
— Сделайте одолжение.
И учитель прочел:
— Вы это с натуры? — спросил, смеясь Оверин.
— Сию минуту собственными глазами видел…
— Ловко!
— Сейчас новую стишину пойду писать.
До свидания, Дмитрий Сергеич! — проговорил учитель, уходя с балкона.
— До свидания.
Вблизи послышался сдержанный смех, и по дороге, ведущей в парк, из соседней дачи вышли две фигуры и скоро скрылись. Оверин узнал в них седую высокую барыню, всегда одетую в черном, одиноко и строго гулявшую в парке, а в спутнике ее красивого, молодого и наглого Али, имевшего шлюпку и катавшего в ней барынь. Этот Али еще начинал свою карьеру, но уже отлично умел носить на руке дамские мантильи и, подсаживая барынь в шлюпку, скалить ослепительно-белые зубы, взглядывая в упор своими большими, черными, волоокими глазами.
Луна поднялась высоко и залила все серебром. Оверину казалось, что он видит какую-то волшебную декорацию.
И сидеть одному на балконе в такую ночь?
Он взглянул на часы. Скоро десять часов. Вавочка, верно, уехала из Ялты. Еще не поздно навестить Сирену. Она ложится не ранее двух часов.
И Оверин бросился в комнату и подавил пуговку электрического звонка.
Вошла «гренадер-Маша», как Оверин называл высокую, здоровенную горничную с резким, грубоватым голосом, аккуратную и неутомимую, всегда за какою-нибудь работой и всегда ссорящуюся с кем-нибудь из прислуги.
Она быстро приходила на звонок второго номера. И она и вся прислуга пансиона необыкновенно почитали и любили тароватого барина, дававшего на чай бешеные деньги и болтавшего со всеми с приветливостью и никогда не делавшего никому резких замечаний.
Это был редкостный постоялец, и слава о нем быстро распространилась по Алупке между татарами.
И потому с него брали и за первую землянику, и за первые черешни, и за татарские полотенца, которые почему-то покупал Оверин, гораздо дороже, чем с других.
— Скажите Леонтию, чтобы сбегал к Абдурахману и велел немедленно привести «Красавчика». Да поскорей!
Через десять минут «Красавчик» стоял у решетки дачи.
Оверин вынул из кармана штанов пачку скомканных, бумажек, нашел рублевую и, сунув ее конюху, симпатичному молодому татарину Аби, державшему в поводу лошадь, ловко и умело вскочил в седло, и «Красавчик», фыркая и поводя ушами, понесся быстрой иноходью, звонко постукивая копытами своих изящных и тонких, словно-бы на ходу переплетающихся, ног по шоссе, сверкавшему белизной под лунным светом.
Не доезжая Орианды, Оверин встретил коляску и еще издали узнал кучера-татарина.
Он припустил «красавчика» и промчался мимо, заметив в коляске Вавочку и Родзянского.
«К Сирене поехал!» — досадно подумал Александр Петрович, начинавший уже серьезно завидовать приятелю, предполагая, что Оверин имеет шансы на успех у Сирены, тогда как сам он уже давно благоразумно оставил всякую надежду и, сделавшись добрым приятелем Марианны Николаевны, состоял при ней совершенно бескорыстно и безнадежно по особым поручениям. Он сопровождал ее на прогулках, ездил вместе верхом, исполнял ее комиссии, любил поболтать с ней и поспорить, поддразнить ее Овериным, уверяя, что она слегка им увлечена, и тонко, зло и остроумно подсмеивался над ним, рассказывая о нем Марианне Николаевне анекдоты, свидетельствующие о влюбчивости и легкомыслии приятеля, и испытывая завистливое чувство, когда Марианна Николаевна заступилась за Оверина.