Константин Соловьёв – Fidem (страница 49)
Повинуясь приказу, «Серый Судья» включил защищенные жалюзи прожектора, окатив монастырь потоками инфракрасного света. Гримберту потребовалось несколько секунд, чтобы приноровиться к этому режиму изображения, лишенному цветов, беспощадно-четкому, такому, что зудят несуществующие глазные нервы.
В инфракрасном свете Грауштейн сделался еще более безжизненным, похожим на тысячелетний скелет, острые кости которого прикрыты глухим тяжелым саваном. Многочисленные постройки, стены которых еще хранили вмятины от кельтских снарядов, напоминали какие-то чудовищные зиккураты, тянущие вверх свои острые вершины, и даже привычные глазу кресты выглядели не символами веры, а какими-то колючими языческими глифами.
Едва только Гримберт включил радиостанцию, как та выдала сразу ворох сигналов на всех диапазонах, окружающий эфир вскипел сразу десятками сообщений. Гримберт рефлекторно переключился на ближайшую волну и стиснул зубы, потому что вместо человеческой речи динамики «Судьи» изрыгнули что-то страшное – нечленораздельное бормотание, перемежаемое дьявольским хохотом и скрежетом зубов. Такие звуки может издавать человек, которого заживо перемалывают в огромной мясорубке.
Он попробовал еще несколько сигналов, но с тем же успехом. На какую бы частоту он ни переключился, слышен был лишь нечеловеческий рев, наполненный то ли болью, то ли сладострастным исступлением.
Этой ночью весь эфир вокруг Грауштейна принадлежал демонам, пирующим на его частотах.
Гримберт ощутил, как в кости пробирается противная малярийная липкость. Он знал этот голос. Голос, которым смеялся перед смертью безумный Франц. Голос «Керржеса». Вероятно, кто-то из одержимых монахов захватил радиостанцию и теперь творит там свое кровавое пиршество. И он не один, мрачно подумал Гримберт, пытаясь разобрать показания тактического визора.
Перестрелка грохотала по всему монастырю, распарывая темноту, как сотни коротких острых кинжалов распарывают старую хламиду. От уханья мортир и тяжелых орудий, не смягчаемых амортизаторами «Судьи», земля под ногами предательски покачивалась. Где-то вразнобой били полуавтоматические орудия, перекрывая друг друга и без умолка трещали пулеметы. Хаотически-безумный рисунок боя, в котором невозможно было вычленить отдельные партии или стороны.
Приор Герард выявил все-таки еретика-убийцу и обрушил на него свой гнев? Или кто-то из раубриттеров попытался сыграть на опережение? Гримберт не мог этого определить, как не мог определить общую тактическую диспозицию. Мир вокруг грохотал беспорядочной канонадой, будто пытаясь уничтожить сам себя, как жертвы «Керржеса».
Самый скверный бой – бой в неизвестности. Но единственный способ превратить эту неизвестность в совокупность величин и факторов – стать ее частью. Именно это Гримберт и намеревался сделать.
Он почти успел обогнуть небольшую старую часовню, примостившуюся на отшибе монастырского подворья, когда навстречу ему прямо сквозь забор вывалилась в облаке каменной пыли огромная скрежещущая металлом фигура. Доспех тяжелого класса, два торчащих под нелепыми углами пятидюймовых орудия, мальтийский крест с острыми хвостами на броневой пластине – все это Гримберт успел заметить до того, как бортовая аппаратура отобразила его идентификационный сигнум.
«Китион». Знакомое название. Возможно, он, как и «Вифаниец», был среди свиты Герарда. Гримберт не помнил этого наверняка – события двухдневной давности уже казались серыми, слежавшимися, сплющенными, точно воспоминания столетней давности.
– Во имя Господа и Святой Церкви! – хрипло выкрикнул он в микрофон. – Я друг Грауштейна!
Рыцарь-лазарит внезапно замер, будто только сейчас заметил «Судью». Он двигался порывисто и резко, словно уже побывал в серьезном бою и получил значительные повреждения, сказавшиеся на его ходовой части. Но на его бронепластинах Гримберт не заметил пробоин, те были покрыты лишь легкой пороховой копотью да притрушены бесцветной пылью.
Возможно, перебои с силовой передачей или…
«Китион» засмеялся.
Это было настолько жутко и противоестественно, что Гримберт ощутил себя вмерзшим в холодную сталь ложемента. Рыцарь с зеленым крестом на броне смеялся, сотрясаясь, точно от многочисленных попаданий, и нелепо размахивая стволами орудий, будто пьяница, которому не терпится пуститься в пляс. Сорокапятитонная махина подрагивала, сочленения скрежетали, бронепластины гудели от передавшегося им напряжения корпуса. Этот смех транслировался динамиками, но казалось, что смеется вся многотонная боевая машина, смеется судорожно, исторгая из своих механических потрохов все живое, что прежде там было…
Дьявол. Гримберт ощутил, как сухо трепещет в грудной клетке сердце – его собственное, Гримберта Туринского, сердце. Он и забыл про него, про этот комок плоти, а он, оказывается, еще бьется, да так, что биение это ощущается каждой деталью двадцатитрехтонного рыцарского доспеха…
Ему не стоило окликать безумного рыцаря. Не стоило даже показываться на глаза. Надо было двигаться к собору узкими монастырскими улочками, пользуясь малыми габаритами и уповая на удачу. Когда бой ведут боевые машины уровня «Китиона», мелочовке вроде «Судьи» лучше не привлекать к себе внимания. Заниматься тем, чем обычно занимаются машины легкого класса в сражениях – отвлекающими фланговыми ударами, прикрытием пехоты, вспомогательными отсекающими атаками…
Орудийные стволы «Китиона», еще мгновение назад лихорадочно дрожавшие, точно руки у одержимого пляской святого Витта безумца, поползли вверх, навстречу «Серому Судье». И Гримберт слишком хорошо знал, что последует после этого.
Дьявол. Дьявол. Дьявол.
Он выстрелил не раздумывая. Должно быть, подсознание, сплавившись воедино с системой управления огнем, высекло ту искру, что воспламенила порох в снарядной гильзе. По крайней мере, Гримберт не помнил, чтоб отдавал приказ или снимал предохранители. Все вышло само собой, точно управление «Судьей» взял на себя какой-то мудрый древний инстинкт, стократ более древний, чем разум.
Сдвоенный выстрел трехдюймовых орудий «Судьи» ударил «Китиона» почти в упор. Левое было снаряжено шрапнельным снарядом, безвредно разорвавшимся на лобовой броне, расплескивая желтые искры. Никчемный удар, не оставивший ничего, кроме поцарапанной стали. Жалкий тычок. Но правое… Правое было заряжено бронебойным.
Берхард отчаянно бранился, покупая их. Каждый такой снаряд обходился им с Гримбертом по полновесному серебряному денье – безумное расточительство, по мнению старого оруженосца. Куда проще было загрузить боеукладку «Судьи» обычными шрапнельными и фугасными снарядами, тех за ту же монету можно было купить и дюжину…
Снаряды такого типа не предполагались для сражения с машинами вроде «Китиона», но при удачном стечении обстоятельств могли причинить им ощутимые повреждения, а может, и вывести из строя. Тяжелый катушкообразный подкалиберный снаряд, разогнанный пороховыми газами до скорости почти в шестьсот метров в секунду по имперской системе мер, – это уже не легкая пощечина, а уж если угодить в стыки броневых плит или под башню…
«Китион» не был способен маневрировать, злая сила, захватившая его, превратившая мозг его хозяина в беспорядочное месиво едва скрепленных нейронов, стерла все его представления о тактике и маневрировании. Удар в упор, с предельно близкого расстояния, исключающего промах, должен был если не причинить ему изрядные повреждения, то, по крайней мере, порядком сбить с толку. Чудовищная кинетическая энергия снаряда, поглощенная бронеплитами, не рассевается бесследно. Переданная многочисленным внутренним узлам и агрегатам, она может причинить весьма много беспокойство, внеся разлад в тонкие связи доспеха…
«Китион» обрел спасение не в тактике, но в своем собственном безумии. Хаотично раскачивающийся, кренящийся из стороны в сторону, в последний миг перед выстрелом он отклонился с предполагаемой траектории. Совсем немного, на метр или полтора. Но это отклонение спасло его – бронебойный снаряд, выплеснутый орудием «Судьи», ударил его не под башню, как метил Гримберт, а в правый ее бок, оставив на броне вмятину, похожую на вмятину в вареном яйце, брошенном на стол нерадивым трактирщиком…
Промах, Паук.
Пора тебе вспомнить хоть какую-нибудь завалявшуюся молитву, и лучше бы ей быть покороче…
Получив два попадания в упор, «Китион» затрясся от хохота, и выглядело это страшно, точно его тело содрогалось в механических конвульсиях, уничтожающих его изнутри. Динамики внезапно затрещали, изрыгнув голос запертого внутри безумца:
– При умножении нечестивых умножается беззаконие! – судорожный смех на несколько секунд превратился в сбивчивую, почти нечленораздельную речь. – Но праведники увидят падение их!..
Лазарит дал залп сразу из двух орудий, подняв вокруг «Судьи» два грохочущих дымных фонтана из земли вперемешку с каменной крошкой. Еще одна ошибка «Керржеса». Если бы хозяин «Китиона» сохранил достаточно хладнокровия, чтобы выстрелить попеременно, тщательно наводя прицел, «Судью» не спасло бы даже самоличное вмешательство архангела Гавриила. Но «Керржес», терзавший его мозг изнутри, был чужд тактическим выкладкам и не был знаком с приемами рыцарского боя. Все, чего он хотел – крушить, уничтожать и испепелять.