Константин Соловьёв – Fidem (страница 48)

Сознание Гримберта, встряхнутое колоколами, затрепыхалось, судорожно обновляя нейронные связи, пытаясь соткать единое целое из пучка разрозненных образов.

Грауштейн. Герард. Колокола.

Шварцрабэ. «Керржес». Еретик.

Собор. Шлахтунг. Южная башня.

– Заткнитесь! – зарычал Гримберт. – Чертовы колокола! Клянусь, я разнесу эту колокольню на тысячу…

– У тебя больше нет снарядов, Паук, – отозвался откуда-то голос Берхарда. – Кроме того, это не колокола. Это выстрелы.

Его сознание состояло из многих кусков, которые неохотно соединялись друг с другом. Это было похоже на попытку собрать из осколков разбитый глиняный горшок, только осколки эти больше походили на снарядные – тяжелые, горячие на ощупь, с бритвенно-острыми краями…

Выстрелы?

Он встрепенулся, возвращаясь к действительности.

Дормиторий, который они с Берхардом выбрали себе под спальные покои, представлял собой лакуну в твердой породе, заглубленную в гранитное мясо Грауштейна на несколько метров. По степени удобств, предоставляемых паломникам, он, должно быть, не сильно отличался от тех каменоломен, в которых ютились первые христиане. Ни мебели, ни окон, лишь несколько тюков грязной прелой соломы, из которых Берхард соорудил себе подобие кровати. Вполне комфортный ангар по меркам «Серого Судьи», занимавшего собой добрую четверть всего пространства, но неважные апартаменты для живого существа. Звуки, доносившиеся сюда сквозь гранитную толщу, обычно были едва слышимы и значительно искажены. Но сейчас Гримберт слышал их отчетливо и ясно, точно над их головами полоумные монахи вбивали в твердь острова десятки стальных свай одновременно.

Стрельба. Едва только подумав об этом, Гримберт обнаружил, что его подсознание мгновенно разложило этот сотрясающий камень грохот на отдельные звуки, каждый из которых оказался ему знаком. Уханье крупнокалиберных мортир, перемежаемое злыми яростными хлопками вспомогательной артиллерии и дребезжащими, захлебывающимися от злости пулеметными очередями.

У каждого боя есть свой рисунок. Это первое, что понял Гримберт в свое время, когда отец объяснял ему азы рыцарской тактики. Опытный рыцарь по одному лишь звуку перестрелки, не имея данных радаров и баллистических вычислителей, может многое сказать о бое. Засада звучит как несимметричный дуэт, в котором одна партия исторгает из себя остервенелый рев, а другая отзывается неуверенными и разрозненными щелчками. Осада – размеренный монотонный гул огромных животных, неспешно крушащих вражеский хребет. Атака на встречных курсах – свирепый яростный лай. Но тут… Это звучало как какофония. Как оркестр, в котором каждому инструменту вздумалось играть собственную партитуру без всякого ритма и логики. Как хаотичная пальба вроде той, что учиняют по большим праздникам варвары.

– Какого дьявола творится наверху? – Гримберт ощутил во рту сухое зловоние. Будто сама полость рта служила ракой для пролежавших внутри много лет изгнивших мощей. – Они… Господи, они что, затеяли бой?

– Бой со всем окружающим миром, должно быть, – пробормотал Берхард, тоже напряженно вслушивавшийся в разрывы. – Я насчитал уже по меньшей мере пять разных стволов…

«Серый Судья» громко загудел. Механическому существу не нужен был сон, но чтобы не тратить энергию, реактор переходил на холостые обороты. Сейчас же он возвращался к жизни. Боевой режим. Гримберт ощутил сладкое адреналиновое жжение под языком. Как будто он сам скидывал с себя клочья паутины, просыпаясь для настоящей работы. Перешедший в тактический режим визор со стариковской медлительностью принялся чертить баллистические схемы и графики, но Гримберт не уповал на его помощь.

– Куда ты собрался, мессир?

– Наверх, – коротко ответил он. – Не знаю, что там происходит, но это лучше, чем ожидать своего конца здесь, в каменной норе. Заряжай орудия, Берхард.

Оруженосец осклабился:

– Чем, позволь спросить? Сушеным горохом? Мы сдали весь боекомплект в арсенал! Твой жестяной болванчик безоружен!

– Заряжай, Берхард, – спокойно произнес Гримберт. – Я знаю тебя не первый год. Как будто я поверю, что ты сдал весь наш боекомплект святошам, не придержав пары снарядов на всякий случай. Сколько тебе удалось утаить?

Берхард достал нож и с тихим треском срезал с патронников «Судьи» восковые монастырские печати с символом ордена Святого Лазаря. Потом сдвинул тюки прелого сена, служившие ему постелью, обнажая ряды тусклых металлических конусов, похожих на диковинные плоды.

– Четырнадцать снарядов к главному калибру и две сотни патронов к пулемету.

Немного, прикинул Гримберт. На две-три минуты боя, и то, если выверять каждый выстрел. Совсем немного. Но это лучше, чем идти в бой пустым, представляя собой безоружную мишень.

– Это больше, чем я надеялся. Загружай.

Орудуя одной рукой, Берхард загружал боекомплект совсем не так поспешно, как это делали мальчишки-оруженосцы из Турина, но делал это необыкновенно ловко для калеки, со сноровкой, выдающей огромный опыт. Каждый снаряд он быстро протирал мешковиной от пыли и сора и аккуратно опускал в приемник, бережно, точно родное дитя в крестильную купель. Сервоприводы «Серого Судьи» с готовностью глотали их, сопровождая утробным гулом затворов.

Камень вокруг них трясся, осыпая «Судью» мелкой гранитной крошкой, отчего казалось, будто поверх стали наброшен сыпкий серый саван. Гримберт проверил амплитуду суставов и остался доволен. Ни одна капля масла, потраченная на смазку, не была лишней. Гидравлическая система демонстрировала приемлемое давление – не идеальное, но в пределах нормы. Вспомогательная силовая установка медленно накачивала энергией скрытый в бронированной груди атомный реактор, готовясь пробудить его силу.

«Серый Судья» готовился к бою. Он был рад этому бою, как показалось Гримберту. В утробном гуле поршней, сотрясающем нутро, в гудении пробужденных силовых кабелей он ощущал радость большого сильного существа, которое наконец могло заняться тем, для чего было создано. Которое устало от мертвого серого камня, от вынужденного безделья, от необходимости безучастно наблюдать за окружающим миром.

Настоящая работа. Впервые за многие недели – настоящая работа!

Гримберт едва не застонал от наслаждения, ощущая, как этот гул проникает в его тело, питая ссохшуюся плоть, застрявшую под бронеплитами, соками многотонного механизма исполинской силы. «Серый Судья» не был наделен ни разумом, ни даже зачаточным сознанием, но сейчас Гримберт безошибочно чувствовал его голос, звенящий на частоте электрических колебаний его собственного мозга, голос, зовущий в бой, нетерпеливый и страстный…

Крушить. Топтать. Сметать огнем.

Берхард запихнул в приемник последний снаряд и шлепнул по полированной стали рукой.

– Готово.

В визоре «Судьи» обозначились пиктограммы боеукладки – незаполненные, тревожно пульсирующие, свидетельствующие о том, что запас не полон. Плевать. С тем же шансом на успех он мог бы пойти в бой без снарядов – по сравнению с орудиями братьев-лазаритов пушки «Судьи» были не страшнее хлопушек.

– Оставайся здесь, Берхард, – приказал Гримберт, заставив орудия пошевелиться в гнездах. Как музыкант проверяет пальцы перед тем, как положить их на струны. – Судя по всему, наверху отчаянно жарко, лучше бы тебе не лезть под пули.

– Надеюсь, ты не станешь вступать в бой. Иначе тебя раздавят в первую же минуту, как паука на каминной доске.

Гримберт ощутил, что улыбается. Чувствительность нервных окончаний за время нейрокоммутации сделалась столь слабой, что он почти не ощущал получаемых от них сигналов, но сейчас отчего-то ощутил, что мимические мышцы на его лице напряглись, растянув губы в улыбку. Не заискивающую улыбку слепого калеки, прибившегося к монастырю в поисках чуда. Не жалкого раубриттера, мечущегося по разоренным землям в поисках презрительно брошенной монеты. Зловещую ухмылку маркграфа Туринского, возвещавшую его врагам адские муки, более страшную, чем боевые стяги туринского войска.

– Надеешься? Это хорошо. Все эти дни я только и делал, что надеялся. На то, что «Керржес» и приор сожрут друг друга. На то, что убийца выдаст себя. На то, что ситуация разрешится без моего участия… Как чернь надеется на чудесное излечение силой куска гнилого мяса. Довольно надежд, Берхард. Пора браться за работу.

Тяжелее всего было подниматься вверх. Гранитные ступени, служившие Грауштейну многие сотни лет, были слизаны тысячами ног настолько, что казались оплавившимися, большие тяжелые ноги «Судьи» то и дело норовили соскользнуть, лишая его равновесия. Гироскопы протестующе выли, шарниры с гулом ворочались в своих ложах, поршни зло и нетерпеливо стучали.

Дверь дормитория оказалась заперта, но это уже не играло никакой роли. Не сбавляя хода, лишь повернув немного торс, Гримберт врезался в нее левым плечом и провалился сквозь нее в облаке деревянной трухи, почти не ощутив сопротивления, лишь зазвенели по каменным плитам искореженные стальные полосы да заклепки.

Не рассвет, как он сперва отчего-то вообразил. Он и забыл, сколь длинны здесь, в северных широтах, сумерки. Над Грауштейном все еще клубилась ночь. Тяжелая, влажная, пронизанная острыми вихрами облаков – словно кто-то обложил небосвод космами нечесаной и мокрой волчьей шерсти, жесткой, как стальная щетина. Только на востоке виднелись предрассветные промоины, но света они почти не давали, лишь пачкали горизонт холодными оловянными потеками.