Константин Соловьёв – Fidem (страница 46)

– А вы?

Шварцрабэ осклабился:

– Я – последний из Химмельрейхов, ходящий по земле. Под косу инквизиторского суда я не попал лишь по счастливой случайности, а вовсе не потому, что Господь в милости своей совершил чудо над бедным Хуго. Дело в том, что всю юность я провел в Венеции, где обучался разным искусствам, по большей части весьма бестолковым, к слову. Но это спасло меня от суда – инквизитор не смог доказать моей вины и вынужден был отпустить. Правда, отпустил он лишь мою бессмертную душу да бренное тело, к которому она крепилась, все прочее подлежало конфискации и взысканию в пользу ордена. У меня не осталось ни земли, ни слуг, ни денег фон Химмельрейхов, я был гол и чист, как только что сотворенный из глины человек. Единственное, что мне удалось уберечь, это мой титул, но, по правде сказать, он занимал совсем немного места в багаже и скверно утолял голод – его благородного звучания хватало, чтобы как следует прополоскать горло, но чтобы вонзить зубы, требовалось что-то более существенное… Использовав пару векселей, спрятанных отцом в надежном месте, да помощь оставшихся ему верными вассалов, я приобрел старый дрянной рыцарский доспех, рассудив, что раубриттерское ремесло если не наделит меня богатством и славой, то, по крайней мере, не даст пропасть с голоду. О, как я был наивен в ту пору!

Сходится, подумал Гримберт, стараясь не попасть под очарование Шварцрабэ, распространявшееся вокруг него подобно ионизирующему излучению. Все и верно сходится. Его доспех «Беспечный Бес», его странные поиски чудес, его нелюбовь к святошам, его язвительность и странный нрав…

Химмельрейх. Гримберт попытался напрячь память, чтобы выудить детали, но ощутил лишь расползающееся под правым виском пятно мигрени. Он слышал это имя. Кажется, не так давно, уже после того, как сам сделался раубриттером. Возможно, они с Берхардом встречали «Беспечного Беса» и его хозяина, плутая между баварскими феодами в попытке предложить свои услуги местным князькам?.. Едва ли. Шварцрабэ был не из тех, кого легко забыть. Кроме того, он ни разу не обмолвился о том, что им приходилось встречаться.

Возможно, я встречал не носителя этого имени, а его след, решил Гримберт, тот поток излучения, что оно оставляет за собой во всемирном эфире. Кто-то в трактире, где они сидели с Берхардом над дрянной похлебкой, мог упомянуть про старую тяжбу лазаритов с родом фон Химмельрейхов, или досужий сплетник, подсказывавший дорогу, обронил его случайно, вот оно и засело в памяти…

Хуго фон Химмельрейх. От этого имени несло чем-то недобрым, как от контейнера с биоопасными материалами, но Гримберт не мог поручиться за то, при каких обстоятельствах и в каком контексте его слышал. Они с Берхардом преодолели многие тысячи километров за эти годы, встретили тысячи людей, выпустили без счета снарядов. Может, судьба никогда и не сводила его с человеком, носящим подобное имя, просто изношенный сверх всяких пределов рассудок, привязанный к стальному телу и выработавший свой моторесурс, сбоит, подсовывая хозяину ложные воспоминания…

Как скоро он сделается настолько ненадежен, что погубит его и «Серого Судью»? Как скоро Гримберт не сможет на него рассчитывать, как отказывался рассчитывать на ненадежных исполнителей в своих планах? Как скоро…

– Значит, вы проникли в монастырь не для того, чтобы исследовать пятку? А для чего? Чтобы отомстить ордену Святого Лазаря?

Шварцрабэ поморщился:

– Прискорбно думать, что вы видите во мне идиота, сир Гризео. С каких пор человек без денег и влияния, не располагающий ни вассалами, ни даже оруженосцами, управляющий ветхой развалиной вроде «Беспечного Беса», способен бросить вызов ордену Святого престола? Конечно, будь у меня «Керржес», многое могло бы сложится в мою пользу… В высшей степени досадно, что у меня его нет. Я в самом деле проник в Грауштейн как паломник, но только потому, что надеялся разузнать что-то о его внутреннем устройстве. О делишках, которые он ведет, прикрываясь христианским смирением и гнойными язвами. О его слабых местах. О новом приоре, который поставлен орденом управлять монастырем.

Гримберт встрепенулся. Несомненно, Шварцрабэ плодотворно провел последние дни, вызнавая, вынюхивая и выведывая. Возможно, используя свой талант, он собрал груды полезнейшей информации, которой позавидовал бы орден госпитальеров или монахи-картезианцы. Грязные церковные тайны, которые святоши так любят заметать под ковер, дрянные секретики изъязвленных лепрой братьев… Но сейчас его интересовало не это.

– Приор Герард. Что вам удалось разузнать про него?

Шварцрабэ досадливо дернул головой:

– Я давно заметил, что вы к нему неровно дышите, старина. Старые счеты, а? Впрочем, плевать, не мое дело. Приор Герард… Боюсь, ничего особенного я про него сообщить не могу. Слишком мало времени, чтобы подобрать ключи ко всем замкам, а некоторые замки тут чертовски непросты. Он хитер – для лазарита, конечно. По крайней мере, мозги еще не изгнили в его черепе. А еще отважен и весьма неприятен в гневе. Чувствуется боевое прошлое. У меня была возможность рассмотреть его «Вопящего Ангела» вблизи – потрясающая картина! Сигнумов больше, чем заклепок в теле «Беспечного Беса!». Я слышал, свою молодость он провел где-то на восточных рубежах, сражаясь с еретиками. И, видно, проявил в этом достаточно доблести, но недостаточно такта, если оказался сослан в эти суровые края.

– Сослан? – Гримберт мгновенно насторожился, точно слова, небрежно произнесенные Шварцрабэ, замкнули какую-то схему, мгновенно наэлектризовав чувства. – Я думал, он по своей воле удалился с континента. Искал местечко поспокойнее и подальше от людских страстей. Или даже… бежал.

– Бежал! – Шварцрабэ пренебрежительно хмыкнул. – Как бы не так! Решение приора Герарда обосноваться здесь, в Грауштейне, было не вполне его собственным. Это было решение капитула ордена Святого Лазаря.

– Это вы тоже расшифровали из сигнумов на броне «Ангела»? – поинтересовался Гримберт не без язвительности.

– Нет, – спокойно и совершенно серьезно сообщил Шварцрабэ, смерив взглядом «Судью» от тяжелых ступней до верхушки бронированного шлема, нависающего над ним. – Это я узнал от господина инфирмария, монастырского лекаря, помогая ему отыграться после особенно крупного проигрыша. Досадного, но вполне предсказуемого. Славный старик, но скоро ему понадобится тачка, чтобы перемещаться по монастырю – плоть слишком спешит покинуть его старое тело, оставив одни только изувеченные кости… Он и сообщил мне, что приор Герард прибыл в Грауштейн не вполне по своей воле. Да и какой идиот вместо того, чтобы сосать прованские вина, отправится сюда, в край мертвого камня?.. Да, это было решение капитула. И, судя по тому, с какой скоростью оно было претворено в жизнь, а также по некоторым сопровождающим его процедурам, я бы предположил, что речь идет даже не о почетной ссылке, а о заключении. Что, вы не знали? Грауштейн издавна используется орденом Святого Лазаря, чтобы охладить дух некоторых своих не в меру ретивых братьев. Здесь, на краю земли, самой природой созданы превосходные условия для раскаяния и перевоспитания.

– Приор Герард провинился перед своим орденом? Настолько, что тот запихнул его в свой самый дальний монастырь?

Шварцрабэ развел руками:

– Не могу знать, старина, так далеко мои познания не распространяются. Я лишь сообщил вам то, что узнал от господина инфирмария, а также прочей некрозной братии. Должно быть, господин приор, этот неистовый защитник христианской веры, совершил на большой земле нечто, что весьма обозлило его сановных коллег-прелатов. Может, ведя счет орденскому золоту, ошибся на пару-другую монет в свою пользу? Среди семи смертных грехов не значится рассеянность, а между тем я замечаю, многие казначеи страдают ею в самой запущенной форме! А может, наш яростный проповедник и обличитель совратил какое-нибудь юное существо? Не смотрите на меня так, мне и самому противно думать об этом!

Гримберт и в самом деле неотрывно смотрел на Шварцрабэ глазами «Серого Судьи», но думал в этот момент совсем не о подобных мерзостях.

Значит, бегство Герарда на север – не бегство, а ссылка… Наказание за какой-то совершенный им проступок против веры и добродетели? Быть может, расплата за какие-то политические игры, затеянные почтенным прелатом против его братьев во Христе?

В последний раз они с Герардом виделись на руинах догорающей Арбории. Гримберт вспомнил похожее на раздавленную ягоду лицо приора, нависающее над столом, рядом с прочими лицами. Лицами, чьи очертания не только не поистерлись со временем, напротив, с каждым годом лишь приобретали резкость, становясь чеканными, как императорские профили на серебряных монетах.

Герард не выглядел угнетенным, подавленным или ожидающим наказания. Он выглядел удовлетворенным, в его глазах, обрамленных гниющими складками век, плескалось мрачное торжество. Несомненно, он уже успел получить от графа Женевского свою плату за предательство, и плата эта была достаточно щедрой.

Так чем он прогневал святых отцов из капитула ордена? Да, кампания сенешаля на землях лангобардов обернулась катастрофой, обратившей все дерзкие замыслы имперских стратегов в пыль и перемоловшей до черта императорских сил, собранных со всех окрестных земель. Но вины приора Герарда в этом исходе не было – не он готовил штурм, не он отвечал за подготовку. Даже самый пристрастный церковный дознаватель не усмотрел бы нарушений в его действиях – Похлебка по-арборийски была приготовлена без его участия.