Константин Соловьёв – Fidem (страница 45)

– Да тем же, что и вы, старина. Шпионил. Только в отличие от вас у меня хватило ума заниматься этим неблагородным древним ремеслом выбравшись из доспеха, а не топоча на весь Грауштейн ножищами! Может, потому и плоды у меня вышли слаще.

Гримберт заставил себя пропустить мимо ушей последнюю часть фразы. Хоть и поставил мысленную отметку.

– Лжете, – мгновенно отозвался он. – Вы хотите сказать, что выбрались из доспеха только лишь для того, чтобы что-то разнюхать? Смирившись с риском стать следующей жертвой «Керржеса»?

Шварцрабэ пренебрежительно хмыкнул:

– Про риск можете рассказать Сиру-Вкусные-Пальчики. Который обглодал себя настолько, что трех монахов и двух обсервантов стошнило, когда они вскрывали его бронекапсулу. Говорят, это было похоже на пиршество голодных гиен, вот только учинил его один-единственный человек.

– Вы про сира Андреаса?

– Про кого же еще! Даже будучи запечатанным в свой доспех, точно драгоценное вино в бутыль, он не ушел от своей участи. «Керржес» нашел его и там.

– Он мог заразиться задолго до того, как приказ приора заставил всех рыцарей надеть доспех, – возразил Гримберт. – Мы не знаем, есть ли у этого демона инкубационный период и сколько…

Шварцрабэ нетерпеливо кивнул:

– Не знаем. Как не знаем симптомов или противоядия. Для нас обоих, старина, будет проще, если мы признаем, что единственное, что мы знаем о «Керржесе» наверняка – мы ровным счетом ничего о нем не знаем. А вот личность его хозяина, или, если угодно, распорядителя, как будто бы приобрела какие-то очертания.

– Кто? – резко спросил Гримберт. – Кто он?

Шварцрабэ вздохнул:

– Не один из нас. Не из раубриттеров. Да, вы правильно догадались, я шпионил не за приорскими служками, а за своими собратьями. Прекратите, старина, я ощущаю ваш укоризненный взгляд даже сквозь три дюйма закаленной брони!.. Вы же знаете, я имею некоторую слабость к картам, а самое скверное в картах – сделать ставку, не зная, какие карты спрятаны в рукавах у соседей. Так что я немного прояснил обстановку, только и всего.

– Вы следили… и за мной тоже. Потому не показывались на глаза все эти дни.

– За вами – в первую очередь, – Шварцрабэ ухмыльнулся, уловив замешательство собеседника, не скрытое гулом помех. – Посудите сами, как я мог подумать иначе? Вы – единственный человек в Грауштейне, скрывающий лицо и титул. Прибыли как простой паломник, а между тем ваши манеры на голову превосходят манеры всех тех, кто называет себя раубриттером. Да и ум, дорогой мой сир Гризео, ум не спрячешь за броней! Так что да, я прочил вас в главные подозреваемые.

Гримберт обмер внутри доспеха. Ему показалось, что его ссохшееся тело съежилось еще больше, превратившись в крошечный кусок некрозной ткани размерами не больше проклятой пятки святого Лазаря. А может, стало еще меньше…

– И если бы нашли мое поведение подозрительным…

Шварцрабэ заложил руки за спину и некоторое время разглядывал «Серого Судью» в такой позиции. Не то с интересом, не то с насмешкой. Но совершенно точно без признаков страха. Вся эта сцена с испугом была фальшивкой, вдруг понял Гримберт. Шварцрабэ ни на йоту не боялся расправы. Даже видя приближающегося с недобрыми намерениями Берхарда, он сознавал, что владеет ситуацией.

– Хотите знать, не выдал бы я вас приору Герарду? Сказать по правде, сам не знаю наверняка. С одной стороны, мне страсть как хочется вытащить на свет божий лангобардского хитреца с его «Керржесом», хотя бы для того, чтоб вновь оказаться в безопасности. С другой… Знаете, у меня сложились не лучшие взаимоотношения со Святым престолом. Именно поэтому я шпионю в своих интересах, а не в интересах Грауштейна. Впрочем, подозрения с вас мне пришлось снять довольно быстро. Если не считать странной тяги к отшельничеству, которой вы предаетесь на вершине Южной башни, никаких странностей в вашем поведении я не обнаружил. Некоторое время я напряженно прослушивал эфир, пытаясь определить, не передаете ли вы каких-нибудь странных радиопередач на всех диапазонах, но и тут ничего не обнаружил. Даже ваш оруженосец оказался чист от подозрений, а ведь я и в его сторону посматривал.

Дьявол. Гримберту захотелось щелкнуть патронниками орудий, чтобы стереть самодовольную ухмылку с лица Шварцрабэ. Все это время сир фон Химмельрейх, которого он считал ветреным пустозвоном, не предавался праздному безделью, как можно было предположить, а выполнял свою работу. Собирал информацию, при этом не вызывая по отношению к себе никаких подозрений.

Ловко. Удивительно ловко.

– А что Томаш и Ягеллон?

– Чисты, – изрек Шварцрабэ со вздохом. – Чисты как мартовский снег. С ними пришлось повозиться, но… Ни один из них не походит на злонамеренного хозяина «Керржеса». Сир Ягеллон если чем и занимается, так это бесконечными упражнениями, от которых у меня у самого кружится голова. А в те минуты, когда все-таки выбирается наружу, посвящает свободное время молитвам. Удивительно скучный тип, у меня делается изжога всякий раз, когда его вижу.

– Но он из…

– Из Брока? – Шварцрабэ ухмыльнулся, довольный тем, что поймал его мысль. И выглядел при этом по-озорному, как мальчишка, схвативший пальцами стрекозу над прудом. – Нет. Всего лишь его прозвище. Он сам родом из Вратислава, мелкого лехитского городка. А Стерхом из Брока сделался только потому, что это куда благозвучнее выглядит. Едва ли он собирается умыкнуть злосчастную пятку из-под монастырского надзора, чтобы вернуть ее на родину.

Гримберт стиснул зубы. Ему самому за все время так и не удалось разговорить гордого лехита, зато Шварцрабэ, судя по всему, сделал это со свойственной ему легкостью.

– Томаш?

– И он чист. Признайтесь, вы ведь подозревали, что он хочет поквитаться со Святым престолом за все те Крестовые походы, в которых он участвовал и которые не принесли ему ничего, кроме увечий? Не стесняйтесь своей мысли, приятель, ведь и я подумал об этом сразу же. Увы, и этот выстрел мимо. Томаш – неотесанный грубиян и не стыдится этого, прекрасный образчик истинного раубриттера. Но он не держит зла против церкви. В Грауштейн он прибыл, чтобы покаяться в своих грехах, для перечня которого, полагаю, в монастыре не хватило бы бумаги. Я выведал это у него, основательно накачав старика пивом.

– А что насчет вас, сир Хуго?

Шварцрабэ широко улыбнулся:

– Меня? А что не так со мной, позвольте спросить?

– Бросьте разыгрывать паяца! – бросил Гримберт. – Приятно знать, что вы освободились от подозрений насчет нас, позвольте и нам сделать тоже самое относительно вас самого! Может, вы и есть хозяин «Керржеса»!

Шварцрабэ протяжно вздохнул.

– Что ж, – пробормотал он. – Вы в своем праве. Между рыцарями подозрения недопустимы. Даже если они вынуждены есть горький раубриттерский хлеб.

– Вы ведь не случайно оказались в Грауштейне, так?

– Я…

– Можете уже оставить версию о том, как трепетно вы изучаете чудеса, явленные христианской верой, сир Хуго, она уже изжила себя. Пора сбросить маскировочные покровы, если вы в самом деле хотите обрести во мне союзника, а не врага.

Шварцрабэ рассеянно положил руку на зубец стены. Но это не походило на ласку. Судя по гримасе, на миг возникшей на его лице, прикосновение к холодному серому камню не рождало в нем приятных ощущений, скорее напротив.

– Пусть будет так, сир Гризео. Ценя ваше расположение, я, пожалуй, могу кое-что рассказать о себе. Кое-что, что не предназначается здешним некрозным обитателям и их безумному хозяину. Вам знаком род Химмельрейхов?

Гримберт покачал головой. Потом, спохватившись, произнес в микрофон:

– Едва ли. Мы с Берхардом не так давно в северных землях. Впрочем, имя мне кажется знакомым, возможно, я встречал кого-то из ваших родственников или…

Шварцрабэ усмехнулся:

– Не встречали. На этом свете я единственный значусь обладателем этого имени. Я – последний из Химмельрейхов, живущий на земле. И так уж случилось, что орден Святого Лазаря имеет к этому некоторое отношение. Я не стану утомлять вас долгой историей, сир Гризео. Вам-то, может, здесь вполне комфортно, а вот мне, признаться, отчаянно холодно… Фон Химмельрейхи всегда считались гордецами и себе на уме, такая уж за нами ходила слава. Притом что восемь поколений нашего рода участвовали в войнах, что вел император против мятежников и кельтов здесь, на севере – в Багряном Токовище, в Третьей Свалке, в Восточной Запруднице…

Все эти названия ничего не говорили Гримберту. Ветхая память, изможденная нейрокоммутацией, с трудом сохраняла такие вещи. А может, он никогда их и не слышал. Здесь, вдали от Турина, веками клокотали свои войны, легко пожинавшие сотни тысяч жизней, но совершенно безвестные в прочих частях империи.

– Не замечал на вашей броне сигнумов.

– Их и нет, – отозвался Шварцрабэ. – Это развлечение было популярно среди моих предков, но мне тяга к нему, по счастью, не передалась. Вино и карты – мои главные противники на этом свете. Видите ли, тринадцать лет тому назад между родом фон Химмельрейхов и орденом Святого Лазаря произошли некоторые разногласия. Не стану посвящать вас в их тонкости, довольно будет и того, что мы не достигли понимания относительно восьми квадратных арпанов земли к востоку от монастыря. Мой отец полагал их своей собственностью, упирая на то, что эта земля принадлежала фон Химмельрейхам на протяжении последних двухсот лет и щедро удобрена их кровью. Братья-лазариты полагали иначе. Они, видите ли, считали ее своей. Обычный, в общем-то, спор, нередкий среди баронского племени. На протяжении восьми лет фон Химмельрейхи судились с орденом Святого Лазаря и его здешним приоратом. Мы рассчитывали на победу, и небезосновательно. Претензии ордена могли бы смутить козопаса, но не императорского судью, собиравшегося разрешить нашу тяжбу. Проказа – терпеливая болезнь, сир Гризео. Иного она может обгладывать на протяжении многих лет, отделяя от него плоть, увеча, но сохраняя ему сознание. Дрянная, хитрая болезнь… Убедившись, что в суде шансы на победу невелики, орден Святого Лазаря использовал другие методы, куда как более привычные. Обвинил моего отца и весь наш род в ереси. В том, что мы собирали и втайне использовали еретические технологии. Святоши сработали превосходно. В этом-то они знали толк! Были свидетели – из числа подкупленных недругов. Были доказательства, сфабрикованные необычайно ловко. Были и прочие вещи, полагающиеся в таких случаях. Впрочем, не буду докучать вам деталями… Приговор инквизиции был строг, как во всех подобных случаях. Мой дед отправился на дыбу, отец подвергся нейрокоррекции, превратившись в безвольного сервуса, интеллектом мало отличающимся от осла. Наша земля была конфискована и передана в собственность ордена, наш родовой замок – разрушен.