Константин Соловьёв – Fidem (страница 35)

– Благодарю за предложение, но я не хотел бы зазря тратить моторесурс, – отозвался Гримберт. – Бог знает, когда мне удастся в следующий раз навестить кузницу.

Может, Анжей Ягеллон и был, как многие лехиты, излишне спесив, однако при этом достаточно хорошо воспитан, чтобы не настаивать. Превосходное качество как для раубриттера, среди которых обычно учтивость и манеры были распространены не больше, чем среди бродячих собак.

– Воля ваша, – вежливо согласился он. – Не смею настаивать. В таком случае, можем просто побеседовать, как полагается рыцарям, тем более что я уже закончил утреннюю молитву. Надеюсь, беседа не причинит излишней нагрузки вашим узлам и агрегатам?..

Ловкий ход, вынужден был признать Гримберт. Если отказаться от тренировки в его положении было вполне допустимо, то отказ от беседы выглядел бы странно. Ведь не ссылаться же, в самом деле, на ужасную занятость, которая мешает сиру Гризео разделить общество другого рыцаря? Запертый в каменных стенах Грауштейна, он не мог отговориться занятостью, так как не имел никаких занятий, чтобы применить себя – как и все прочие раубриттеры, оказавшиеся в ловушке приора Герарда. Может, сообщить Ягеллону, что он спешит в собор, на утреннюю проповедь? Нет, это глупо. Мало того что в соборе нынче ужасная давка, там толпятся, испрашивая для себя милости и спасения, тысячи паломников, так и Ягеллон, чего доброго, увяжется вместе с ним…

– Не причинит, – вынужден был признать Гримберт. – Хотя едва ли доставит вам удовольствие. Как вам известно, я скверный собеседник, не то что сир Шварцрабэ.

Кажется, Ягеллон улыбнулся.

– Сир Шварцрабэ – самодовольный болтун, прощелыга и мошенник. Я слышал, он повадился играть в карты с паломниками, отнимая их небогатые сбережения. Не очень-то достойно рыцаря.

Если бы «Серый Судья» обладал более развитыми плечевыми шарнирами, Гримберт заставил бы его пожать плечами.

– Каждый пытается найти себя в своей стихии. Вы – в молитве, сир Хуго – в игре. Красавчик Томаш, насколько мне известно, посвятил себя опустошению монастырских винных погребов и уже немало в этом преуспел.

Датчики «Варахиила» едва заметно шевельнулись в своих гнездах. Должно быть, сфокусировались на «Сером Судье» с максимально доступной им разрешающей способностью.

– А вы? – внезапно спросил Ягеллон. – В чем пытаетесь найти себя вы, сир Гризео?

Вопрос наверняка был с подвохом. Иначе и быть не могло. Подобно тому, как он сам присматривался к прочим обитателям Грауштейна, его невольным гостям и пленникам, Ягеллон наверняка занимался тем же самым, пристально изучая товарищей и строя собственные умозаключения. Если так, с неудовольствием подумал Гримберт, в его глазах я должен быть подозреваемым под номером один.

Никому не известный рыцарь без герба, в серой броне, заявившийся в Грауштейн инкогнито, обладающий отчего-то богатыми познаниями о «Керржесе»… Дьявол, будь я в его шкуре, первым делом взял бы на мушку «Серого Судью»!

«Варахиил» не выглядел ни изготовившимся к бою, ни даже напряженным. Его поза была спокойна, если не считать едва заметно ворочающейся башни, гидравлика ходовой части отключена – верный признак того, что доспех пребывает в наполовину активном состоянии. Но если ему суждено будет стать противником «Серому Судье», ситуация будет скверная.

Гримберт имел возможности убедиться в его способностях еще во время памятного «Шлахтунга» между Ягеллоном и Томашем. «Варахиил» от природы не обладал серьезной броней, его создатели уповали на легкость и маневренность, но для орудий «Судьи» даже такая броня являлась серьезной преградой. Три дюйма хорошей стали – не бог весть какая защита, но только лишь если судить по меркам «Золотого Тура» с его всесокрушающей огневой мощью, способной выкорчевывать деревья с корнем, обрушивать крепостные стены и замки. Для трехдюймовых систем «Судьи» – за пределами их баллистических возможностей.

Если дойдет до боя, лучше бить по ногам, решил Гримберт. Концентрированный огонь обоих орудий, если повезет, может повредить его ходовую. Особенно если рубить короткими очередями по коленным суставам с той стороны, где они меньше прикрыты бронещитками. Тогда… Тогда у меня будет шанс. Не одолеть «Варахиила», а, по крайней мере, превратить бой в нечто большее, чем обычное избиение.

– В чем пытаюсь найти себя я? – Гримберт заставил себя усмехнуться. – В бессмысленных надеждах и душевных терзаниях, наверно. У меня нет достойного занятия, к которому я мог бы себя применить, зато обнаружилось чертовски много свободного времени.

– Кажется, эта ночь прошла спокойно?

– Хвала Господу! – Гримберт подумал, до чего забавно выглядела бы попытка «Серого Судьи» перекреститься. – Кажется, да. По крайней мере, эфир молчит, и я как будто не слышал звуков тревоги.

– Значит, «Керржес» не нашел себе новой жертвы?

– Похоже, что нет. Сегодня он остался голодным. Но я бы не советовал вам использовать это топливо для того, чтобы разжечь костер надежды. Ему потребуется более калорийное горючее.

– Хотите сказать…

– Мы не знаем, как управляется «Керржес» и по какому принципу выбирает свои жертвы. Ушел он или только затаился, подстерегая очередного несчастного. Если бы мы знали механизм передачи, то уже не были бы столь беззащитны перед ним.

Башня «Варахиила» дернулась. Едва заметно глазу. Просто неравномерная работа поворотных механизмов, мелкий механический сбой. Или аналог нервного тика, овладевший его хозяином?

– Мы так и не знаем ничего о его второй жертве?

– Не знаем, – подтвердил Гримберт. – Приор Герард не счел нужным делать сообщений на этот счет. Видимо, он из тех хозяев, которые считают, что гостей позволительно держать в неведении. Для их же блага, разумеется.

Он произнес это ровным тоном, несмотря на то что если бы самый дотошный провизор взвесил и измерил эти слова на самых точных аптекарских весах, то обнаружил бы в них в лучшем случае лишь половину правды.

Приор Герард не делал никаких заявлений, это верно. Радиостанция Грауштейна, в лучшие времена вещавшая на многих частотах, оставалась нема, не спеша обнадежить своих новых прихожан и гостей. Но радиостанция Грауштейна, по счастью, не была единственным источником информации, из которого можно было черпать новости. Были и другие.

И самым надежным из них по праву можно было считать Берхарда.

Бывший барон Кеплер был обладателем многих талантов, за некоторые из которых Святой престол обещал всевозможные кары, но его талант лазутчика, кажется, перевешивал все прочие. Этот человек, едва лишь погрузившись в водоворот Грауштейна, так быстро сделался его частью, словно никогда и не существовал отдельно от него. Благодаря своему увечью он легко смешался с толпами страждущих калек, ожидающих исцеления от чудесной пятки, при этом сумев завязать в самом скором времени множество знакомств среди монастырских обсервантов.

Берхард не был вхож во внутренние покои Грауштейна, не имел доступа к терминалам связи или библиотеке, но и без того умудрился в считаные часы добыть немало полезной информации, которую Гримберту оставалось лишь просеять и обработать.

Человека, удостоившегося чести вторым по счету быть сожранным «Керржесом», звали Клаус. Он не относился к обитателям Грауштейна, но, как и многие братья-лазариты, прибыл в монастырь, узнав о чуде, за несколько дней до Гримберта. Упорный в своей вере, как и подобает христианскому рыцарю, сир Клаус не сразу отправился к пятке святого Лазаря, а лишь по прошествии нескольких дней, очищая душу постом и исповедями.

Были, впрочем, и другие источники информации, которые Гримберт тоже не обошел своим вниманием. Они утверждали, что в Грауштейн сира Клауса паром переправил на телеге – тот был не в состоянии забраться в свой доспех, а если бы и взобрался, наверняка вывалился бы с грузовой палубы в воды Сарматского океана. Он не был ни пьяницей, как сперва было заподозрил Гримберт, ни любителем наркотических зелий, просто был чрезмерно изможден возрастом и болезнями. Одержимый «пламенем святого Антония», которое обыкновенно попадает в организм через зараженную спорыньей муку, сир Клаус находился в столь слабом состоянии, что лишь по истечении нескольких дней смог подключиться к доспеху, чтобы принять участие в проповеди приора Герарда.

На следующий же день ему стало лучше – сознание очистилось, судороги прекратились, и окружающие братья-лазариты сочли это несомненным влиянием чудодейственной пятки. К вечеру у него начались головные боли, но не очень сильные, от которых он спасался вдыханием уксуса и беспрестанными молитвами, а под утро…

О последующих событиях Гримберт догадывался и так, информация Берхарда не содержала в себе ценных крох. Незадолго перед рассветом брат Клаус впал в сонное оцепенение вроде того, в котором пребывал Франц Бюхер. Выйти из него ему уже было не суждено. Впав в состояние амока, он обрушил свою ярость на тех братьев, которые имели неосторожность находиться поблизости, а также на обслугу мастерских и случайных прохожих. В миг помешательства он, как и Франц Бюхер, выглядел опьяненным, безумным, черпающим силы в своем помешательстве, и силы эти оказались воистину бездонными. Упал он только после того, как пронзил самого себя в трех дюжинах мест, используя для этого все, что попалось ему под руку, от инструментов до столовых приборов. Видно, к тому моменту пошедшая в разнос и отравленная «Керржесом» нервная система уже не удовлетворялась той болью, которую он причинил окружающим, требуя уже его собственной.