Константин Соловьёв – Fidem (страница 34)

– Чертов фанфарон, – пробормотал Гримберт, наблюдая за тем, как «Варахиил», точно тщась оправдать имя своего тезки-архангела, невесомо кружится в танце, выделывая изощренные, не свойственные машине пируэты, – Стерх из Брока! Тебе впору именоваться курицей – с такими-то танцами!..

Он знал, что эти укоры несправедливы. Отрабатывая маневры, Ягеллон всегда отводил «Варахиила» в дальний угол монастыря, за старые котельные и склады. Он не искал ни зрителей, ни популярности, напротив, упражнялся самозабвенно и усердно, как это делает воин, полностью сосредоточенный на себе и постижении своего искусства. Три, иногда четыре часа подряд.

Раньше, закончив свои упражнения, Ягеллон обычно выбирался из доспеха, его щегольской, много раз латанный гамбезон с золотым шитьем висел, точно мокрая тряпка, лицо же казалось бледным, точно молодая луна. Даже не сняв его, не выпив воды, Ягеллон принимался за дело – вооружившись тряпицей и масленкой, тщательно смазывал и протирал все сочленения своего доспеха, не пропуская ни одного узла, и был в этом занятии столь усерден, что мог бы служить примером для любого оруженосца.

Но сейчас… Завершив последние фигуры, «Варахиил» не распечатал люк, как обычно, лишь отошел в тень стены, чтобы не подставлять свое стальное тело солнечным лучам. И замер, немного приопустив корпус. Гримберт знал, что в таком положении «Варахиил» проведет почти весь оставшийся день. Не сдвинувшись с места, будет неподвижно стоять, уставившись в землю.

Глядя на него, недвижимого, безучастно разглядывающего серый камень Грауштейна, Гримберт не раз задумывался о том, чем занят сир Ягеллон. Вполне вероятно, молится, испрашивая у Господа сил, чтобы пережить ниспосланное свыше испытание. Аппаратура «Судьи» не фиксировала исходящих от «Варахиила» радиопередач; судя по всему, Стерх из Брока относился к той категории верующих, которые воссылают молитвы по невидимому каналу к небесам, а не транслируют их всем вокруг в радиодиапазоне.

А жаль. Гримберт отдал бы последние монеты, завалявшиеся в кошеле у Берхарда, чтобы услышать эти молитвы и их содержание. Напрасные надежды. Можно перехватить в эфире посланную недругом радиопередачу, а при должном навыке – и расшифровать ее содержимое. Можно подкупить или запугать курьера, заставив его отдать письмо своего сеньора, а при необходимости – и перерезать ему горло. Но совершенно невозможно представить, чтоб существовала аппаратура, способная перехватить молитву. В милости своей Господь Бог обеспечил своих абонентов протоколом связи, совладать с которым не могли все ухищрения криптологов Туринской марки и ее окрестностей.

О чем сейчас молится сир Ягеллон? Просит у Всевладетеля снисхождения и заступничества? Или, напротив, молит о том, чтобы «Керржес», выпущенный им украдкой, сегодня сожрал еще одну душу в проклятом Грауштейне?

Гримберт стиснул зубы. Какая ирония! Они оба находились в неподвижности, но если замерший «Варахиил» казался отрешенным, невозмутимым, спокойным, как снежные пики альбийских гор, то сам он, запертый в бронированных недрах «Серого Судьи», изнывал от нетерпения.

Четвертый день в Грауштейне. Четвертый день в проклятом монастыре, превратившемся для него в западню. Четыре партии подряд в кости, против игрока, который нечист на руку и которого пока не удалось уличить в нечестной игре. И который, надо думать, охотно пожертвует Пауком, как завалящей букашкой, в своей хитрой, невесть зачем тянущейся игре.

Один из трех. Ягеллон, Томаш, Шварцрабэ. Один из этих трех лишь прикидывается раубриттером, бродягой в рыцарском доспехе. Он проник в монастырь, имея целью уничтожить его, и уже, надо думать, создал неплохую брешь в тысячелетней кладке ордена Святого Лазаря, казавшейся такой незыблемой и несокрушимой. Чем дольше будет пировать «Керржес», тем страшнее будут последствия. Мало того… Гримберт скривился, не зная, отреагировало ли его тело на это хотя бы гримасой или осталось безучастно взирающим трупом, беззвучно шевелящим губами. Чертова некрозная пятка, сыгравшая роль приманки, завела его меж двух огней. И хозяин «Керржеса», кем бы он ни был, и приор Герард затеяли непростую партию, в которой ему придется держаться подальше от обоих игроков. Потому что ни один из них не сулит ему добра.

Мало того, подумал Гримберт, заставив маломощные сенсоры «Судьи» разглядывать пустое лицо погруженного в молитву Ягеллона, я еще и чертовски стеснен временем. Глупо думать, что окружающий мир заметит исчезновение из эфира монастырской радиостанции. Мир, может, и забудет, но не Святой престол, тот всегда обладал великим талантом вести счет своим активам. Если приор не поймает своего недруга в ближайшие дни, кто-то из кардинальско-епископской гвардии, чего доброго, вздумает послать на выручку спасательную партию. И тогда здесь точно воцарится ад. Нечего и думать уповать на инкогнито, меня извлекут из скорлупы точно перезревший орех. И тогда…

– Кажется, ваш доспех барахлит, сир Гризео. Я ощущаю вибрации, исходящие от него. Вы давно проверяли инжекторы по правому борту?

Гримберт вздрогнул от неожиданности. Точнее, вздрогнул «Серый Судья». Многотонная махина встрепенулась, издав своими механическими членами скрип – точно кому-то перетирали кости на пыточном станке невообразимой сложности. Зашумела в контурах охлаждения вода, отдаваясь едва слышимым журчанием, тяжело и надсадно заработали поршневые насосы, по-комариному тонко запели под нагрузкой силовые кабели…

Какой-то из испуганных мыслительных импульсов, прыснувших в разные стороны, точно мыши, активировал систему управления огнем. Архаичная, по-простому устроенная, она не имела ни развитых механизмов безопасности, ни специальных сдерживающих контуров. Ей не требовалось много времени, чтобы произвести выстрел – только лишь короткий мысленный приказ. Но вместо привычного глифа, означающего готовность к бою, перед глазами заплясали предупредительные символы, обрамленные пульсирующими красными окружностями. Даже если бы доспех получил приказ выстрелить, он не смог бы исполнить его. У стали, как и у плоти, есть ограничения, неведомые духу.

Мы сдали снаряды, вспомнил Гримберт. Еще вчера. Разрядили боеукладку вплоть до последнего пулеметного патрона и отдали на хранение в арсенал Грауштейна – под прицелом пары поигрывающих стволами святош, наверняка зубоскаливших тайком и упивавшихся возможностью приструнить зарвавшееся раубриттерское племя. После чего монастырский служка с разъеденным проказой лицом запечатал патронники, продев через них вощеный канат и скрепив его сургучной печатью ордена Святого Лазаря. Унизительная процедура, похожая на оскопление, которую никогда бы не позволил провести над собой настоящий рыцарь.

«Варахиил» остался на прежнем месте, но его бронированная башня, узкая и ребристая, уже не смотрела слепо в землю. Поднялась, изучая «Серого Судью» полудюжиной прикрытых бронепластинами сенсоров.

Чертов лехит! Гримберт ощутил, как нутро, точно крутым кипятком, ошпарило злостью. Полагая «Серого Судью» надежно укрытым в тени монастырской градирни, он так свыкся со своей ролью наблюдателя, что даже не заметил, как объект его наблюдения, отрешившись от бесконечных молитв, вернулся к жизни, мало того, последние несколько минут самым пристальным образом изучал его самого.

– Простите?

– Инжектор по правому борту, – спокойно повторил Ягеллон. – Чувствуете эти небольшие рывки?..

Он не использовал радиосвязи, только сейчас заметил Гримберт. Предпочел говорить через микрофон, пусть и понизив громкость до уровня человеческого голоса, а может, даже тише. Отчего? Боится, что приор Герард перехватит наш разговор на открытой частоте?..

– Есть немного, – признал он. – Особенно когда даю нагрузку на правую ногу.

– Могу предположить, что засорились форсунки во впускном коллекторе. Они не дают впрыскивать достаточное количество топлива во вспомогательный двигатель. Отсюда и толчки.

Сколько дней ты в нейрокоммутации, Паук?

Семь, ответил он себе мысленно. Семь дней, не вынимая вогнанные в череп гвозди. Семь дней не размыкая контакт с нервной системой «Судьи». Семь чертовых дней. Неудивительно, что моя координация ни к черту не годится, а память отказывает все чаще. Берхард прав, еще немного, и я превращусь в покрытый пролежнями зловонный труп, заточенный в броне. Грауштейн сойдет с места, отрастит ноги и двинет прочь из опостылевшего ему моря, а я и не замечу…

– Фильтры сбоят, – пробормотал он. – Мой оруженосец промывал их недавно, но, видно, не проявил в этом деле должной старательности. Едва ли пятка святого Лазаря убережет его от плетей в этот раз!

«Варахиил» качнул башней.

– Извечная проблема рыцаря – скверное топливо. Я видел, вы наблюдаете за моими упражнениями. Желаете присоединиться, сир Гризео? Наши машины разного класса, но, уверен, мы найдем способ заставить их поработать бок о бок!

«И навлечь на голову «Серого Судьи» позор? – мысленно усмехнулся Гримберт. – Как будто мы недостаточно пожали его плодов на пути сюда!»

Даже будучи двукратно легче своего визави, «Судья» явно не годился тому в партнеры для танца. Он терпеть не мог резкие маневры и никогда не отличался той стремительностью, которой щеголял «Варахиил». Попытавшись действовать с ним в паре, «Судья» в лучшем случае выставит себя на осмеяние перед прокаженной братией, в худшем же дело и вовсе закончится внеплановым ремонтом. Чертовски неуместное развитие событий, если ворота Грауштейна вдруг распахнутся и придется драпать отсюда без оглядки.